В памяти лесничего всплывали обрывки древних легенд, они будто сами собой слагались в какую-то новую странную сказку.
Будто языческие феи вернулись домой, в свои прежние владения, они приветствуют друг дружку, плачут, растроганные
свиданием, порхают повсюду в своих белоснежных одеяниях.
Снова к ним придут май и любовь, и снова они раздарят счастье каплями сладкой росы тысячам цветов баранчика, сочевичника,
анемонов, и люди пройдут здесь молча, склонив головы, понимая, что вокруг рассеяно неземное блаженство, и они купаются
в нем, как в утренней прохладе. Потом феи снова исчезнут, уйдут далеко-далеко, туда, где снова понадобятся их колдовские руки,
чтоб люди позабыли о своих страстях и вместе с феями на мгновение вернулись домой, в объятья природы матери-кормилицы. Лесничий потер себе лоб и, вспугнув сказку, горько Усмехнулся.

• Старею, в детство впадаю, дери меня горой!

Однако ж кому не приходится переживать неприятные мгновенья, когда случай проделывает с нами весьма коварные шутки. В юности он упорно водит нас за девичьим призраком, а стоит нам приблизиться к цели - вот она, кажется, рукой подать, - случай словно показывает нам язык: девичий призрак давно уж в объятиях другого. И чем ближе старость - тем коварнее проделки судьбы, ведь и сами мы все больше напоминаем шарики, которыми своевольные силы рока забавляются по своему усмотрению, гоняя либо по бильярдному столу, либо по лункам, будто мальчишки весной.

Они еще похуже нас, зверья лесного, неразумные и злые. Мы-то жрем зверей лишь чужой крови, иного роду-племени

• а они? Какое счастье, что у меня четыре ноги, что я умна и свободна и не такая бессловесная тварь, как человек! Пусть