Стена. Новеллы

Настоящая свобода находится по ту сторону отчаяния.

Жан Поль Сартр

Чтение Сартра сравнимо с новым опытом, как например поедание живого существа. На язык кладут насекомое. Его тело поначалу парализовано инстинктом самосохранения до тех пор, пока зубы не начнут двигаться. Тогда ощущения живой плоти, бьющейся в агонии, сотрясаемой то ли предсмертными судорогами, то ли двигающейся под действием челюстей, вызывают экзистенциальный шок у того, на чье сознание наносят ритуальные зарубки новых впечатлений.

Когда вы читаете Сартра, вы — то самое насекомое в его метафизических челюстях, перемалывающих ваши иллюзии, как хрупкие крылья стрекозы. Вас посещает новый опыт — пережеванный мозг заново осознает свое тело, которое только что ощутило крепкую хватку смерти на своем горле.

Чтобы описать ощущения от состояния смерти, нужно умереть, иначе все, что не будет иметь под собой практического опыта, будет лишь домыслами. Сартр же не ведет допущений, он отталкивается от того факта, что человеческое тело управляется разумом, мозгом и именно его предсмертную агонию предстоит ощутить через рассказ "Стена".

Ведя рассказ от лица заключенного, ожидающего расстрела, Сартр вводит все чувства этого смертника вам в сознание через меткие бытовые детали и болезненно точные описания ощущений, и уже там разворачиваются все события последней ночи, словно это вы оказались в подвале в ожидании расстрела. Вы ощущаете окружающие предметы, как нечто иррациональное, уже отвергнувшее, отказавшееся воспринимать вас как живого. Находясь на границе миров живых и мертвых, вам лишь позволено чувствовать боль — как прерогативу для живых, но тело ваше — уже бесполезный труп, бессмысленный предмет, такой же как стул или лавка, или куча угля на полу — привычный корм для червей. Небо — это просто небо, в окне кусок пространства, ограниченный четырьмя сторонами квадрата, вырубленного в стене немыслимо зачем. Наверное, чтобы люди, проживающие свои последние часы здесь, смотрели на него и думали, что небо — это всего лишь кусок пространства...

Без ощущения времени, границы его расширяются, заставляя пространство замирать, как фотографию, но при это чувствовать четкие движения, свои и окружающих: чужое слишком громкое дыхание, всхлипы и храп, все эти звуки — последнее, что слышишь, последнее, что раздражает рецепторы слуха в ночи. И вот этот хрупкий мир небытия вдруг разрушают приговором точного времени. Теперь оно несется как вода сквозь сито, утекает с невероятной быстротой, измеряемое усталыми движениями глаз. Каждый следующий раз может быть последним, и веки упадут, как лезвие гильотины, отрезав сознание от остатков мира, украдя те оставшиеся минуты отчаянной борьбы с охватывающим ужасом, стальной лапой сжимающим сердце и желудок. Разве можно умереть достойно? Разве это естественно — ощущать боль разрывающейся плоти от горячих и острых пуль, которые будут выпущены в это тело через несколько коротких часов, в котором сейчас агонизирует твое сознание? Ожидание — это ад.

Смирение - самообман. Все, что будет сказано в таком состоянии - все будет правдой. Ведь лгут от желания жить, а это тело уже умерло, оно уже не подчиняется разуму. Мысль, разворачивающаяся тугой лентой, кольцами вращающаяся в голове, вдруг повисла безжизненной тряпкой. Чувствовать себя мертвым можно еще будучи физически живым. Предметы — предатели, изменили свой привычный облик, перестали быть знакомыми и стали бесполезными аллюзиями на реальность. Они отобрали ощущение себя живым, желание и чувства, способность мыслить, в потухшем сознании кроме пустоты и ледяного пространства неба, ограниченного четырьмя сторонами вырубленного в стене окна, ничего нет. Ты прижимаешься к этой стене и чувствуешь, как она тебя отталкивает с ощущением холодного каменного презрения. Пытаясь вжаться в нее, ты чувствуешь как эта стена — твое прошлое, попытки вернуться в которое разбиваются, словно куриные яйца о стену. Хрупкие скорлупы иллюзий безжизненно налипают на стершиеся кирпичи, размазывая надежды по бетону грязным пятном. Там уже ничего нет, в будущем еще ничего нет. А для тебя и не будет уже. Это ошибка. Ты — уже труп. Вот раны от пуль, с засохшей по краям дыр кровью. Вот твои мертвые глаза, безжизненные и бесполезные глазные яблоки. Тебя выключили, выдернули из розетки, обесточили. Ты как выбитый пиксель, подлежишь только замене. Почему же они передумали?...

У человека в душе дыра размером с бога, и каждый заполняет её как может. Ж.-П. Сартр

Жизнь, сама по себе, это факт постоянного выбора. Человек и его выбор, начиная с мелочей и до глобального. Даже страх перед выбором - это тоже выбор! Зарываемся головой в песок, не слышим, не видим, если нам так удобно. Рассказ именно о выборе, или, точнее о попытке бегства от себя. Люлю, инфантильная, взбалмошная, неуравновешенная, не в меру кокетливая женщина, красивая, как языческая богиня, а замужем за человеком, абсолютно серым и незаметным. С ним не о чем говорить, не о чем помолчать, он холодный и пресный, абсолютно лишенный энергии и эмоций. Люлю, естественно, имеет любовника, который обещает ей Ниццу и и шикарную жизнь на вилле, уговаривает ее оставить мужа. А Люлю не может... или не хочет его оставлять. Или хочет, но в последнюю минуту не может и вообще, не хочет! Месье Сартр нашел самые правильные слова и самую верную позиции, чтобы показать женщину во всей ее красе. Вместе с ее сомнениями, с эмоциональной нестабильностью, с порывами и чувствами, нередко плавно перетекающими в состояние, с до предела возбужденными нервами, в почти душевную истерию. Рассказ - это, можно сказать, внутренний монолог Люлю и ее подруги Риретты, искусно обрамленный в художественную рамку, благодаря которой выявляется сюжет. Месье Сартр великолепно чувствует женщину и невероятно точно передает интимные и сокровенные мысли, скрытые в этом драгоценном ларце. Ему удается передать всю атмосферу происходящего, буквально, в нескольких предложениях. И неважно, конкретное ли то действие

Они ускорили шаг: Анри молча шел за ними. Они прошли улицу Деламбр и продолжали идти в сторону Обсерватории. Риретта слышала скрип туфель Анри; слышно было также что-то вроде хрипа, легкого и размеренного, сопровождавшего их шаги,— это было дыхание Анри (Анри всегда дышал шумно, но никогда не дышал так громко; наверно, он бежал, чтобы нагнать их, или сильно разволновался). "Надо сделать вид, будто его здесь нет,— подумала Риретта.— Притвориться, будто мы его не замечаем". Но она не могла сдержаться и украдкой наблюдала за ним. Он был белым, как полотно, а веки его были опущены так низко, что глаза казались почти закрытыми. "Он похож на лунатика",— не без страха подумала Риретта. Губы у Анри тряслись, и маленький, наполовину отклеившийся кусочек розового пластыря на нижней губе дрожал тоже. И еще дыхание, размеренные хриплые вздохи, которые заканчивались теперь тонким гнусавым присвистом. Риретте стало не по себе; Анри она не боялась, но болезнь и страсть всегда ее чуть пугали. Наконец Анри медленно, не глядя, вытянул руку и схватил Люлю за руку. Скривив рот, словно собираясь заплакать, та высвободилась, вся дрожа. — Пфуух! — выдохнул Анри.

...или просто описание деталей внешности или одежды

Люлю перекинула пальто через руку и помчалась вниз; она сбежала по главной лестнице универмага “Самаритен”. Риретта, стараясь не отстать, несколько раз чуть не упала, так как не смотрела под ноги,— она не отрывала глаз от танцующей перед ней голубой и канареечно-желтой тоненькой фигурки. "У нее и вправду непристойное тело..." Всякий раз, когда Риретта смотрела на Люлю со спины или в профиль, она поражалась непристойности ее форм, но никак не могла уяснить себе почему; такое создавалось впечатление. "Люлю, гибкая и тонкая, но есть в ней что-то неприличное, хотя я не понимаю что. Наверное, потому, что она всегда старается носить вещи в обтяжку. Она говорит, что стыдится своего зада, и носит юбки, которые вызывающе облегают ягодицы. Зад у нее маленький, это верно, меньше, гораздо меньше, чем у меня, но он больше бросается в глаза. Он круглый под тонкой талией, но хорошо наполняет юбку, можно подумать, что его нарочно в нее вложили; и потом, он такой вертлявый".

...или те мысли, что приходят в голову, но так и остаются невысказанными, ибо стыдно/не принято произносить их вслух

...я вышла за Анри потому, что он был такой мягкий и был похож на священника. Священники в своих сутанах нежные-пренежные, как женщины, и кажется, что они носят чулки. Когда мне было пятнадцать лет, мне хотелось, осторожно подняв подол сутаны, увидеть их мужские колени и кальсоны, мне казалось смешным, что у них есть кое-что между ног; одной рукой я придерживала бы сутану, другую бы подняла по ноге вверх, до того места,— мне не слишком нравятся женщины, мне нравится мужская штучка: под сутаной она такая мягкая, словно махровый цветок.

Месье Сартр собирает разбежавшиеся мысли в одно целое, он связывает в один сноп то, что на первый взгляд, кажется абсолютно негармоничным в сочетании. Он строит башни из слов, а нам остается взбираться на них и удивляться такой нехитрой, но совершенно гениальной структуре, когда откровенная деталь не вызывает отвращения, а заставляет взглянуть поглубже, без предвзятости.

Дальше...

С экзистенциализмом как направлением философии я конечно была знакома (гуманитарное образование обязывает), но отцов-основателей читать как-то не доводилось (почти). Этот сборник Сартра подтвердил и суммировал все мои опасения/размышления на тему.

Самое известное произведение тут, конечно, Стена - рефлексии человека в ночь перед казнью - физиологично и беспросветно.

В эти минуты у меня было такое ощущение, как будто вся моя жизнь была передо мной как на ладони, и я подумал: какая гнусная ложь! Моя жизнь не стоила ни гроша, ибо она была заранее обречена. ...Если бы в ту минуту мне даже объявили, что меня не убьют и я могу преспокойно отправиться восвояси, это не нарушило бы моего безразличия: ты утратил надежду на бессмертие, какая разница, сколько тебе осталось ждать – несколько часов или несколько лет.

Для меня это мироощущение прежде всего показатель своего времени (хотя, наверное, само ощущение ирреальности мира накануне смерти достаточно вневременной феномен), а именно - Европа 30е-70е годы века ХХ (субъективно), когда привычный мир погребен и будущее туманно, неясно и пугающе.

Комната - мрачная, с налетом безумия, история понимания и любви, Герострат и Близость - еще менее сильные новеллы, да к тому же крутятся вокруг темы сексуальных отклонений, Детство хозяина - немного лучше, но на мой взгляд он страдает неубедительностью и искусственностью в передаче мыслей главного героя от лица ребенка. Одним словом, противоречивый сборник с прекрасной титульной новеллой, почти программной, и отлично передает дух своего времени.