Цитаты из книги Собачье сердце

Старик наклонился над ней, а я в это время мучительно думал о том, кто бы он мог быть… Больше всего походил на обритого Эмиля Зола.

Конец. Самый настоящий, всем концам конец. Больше ехать некуда. Это – Москва. М-о-с-к-в-а.

По иному пути пойдем! Не надо нам больше этой порнографии: «Горе от ума» и «Ревизора». Гоголи. Моголи. Свои пьесы сочиним!

Клянусь, сам видел: пальма из земли растет.

Писали же втроем: я, помощник поверенного и голодуха.

Я не могу ничего написать из туземной жизни, ни революционного, ни контрреволюционного. Я не знаю их быта.

Через несколько часов погаснут звезды, и над нами вспыхнет огненный шар. И опять, как жуки на булавках, будем подыхать…

Обливаясь потом, в духоте, я сидел в первом ряду и слушал, как докладчик рвал на Пушкине белые штаны.

- Вы анархист-индивидуалист? - спросил Швондер, высоко поднимая брови. - Мне белый билет полагается, - ответил Шариков на это.

Сердце начинает стучать так, что я чувствую его в руках, в висках… а потом оно проваливается в бездну

И, Боже вас сохрани, не читайте пред обедом советских газет!

В памяти стерлась зеленая лампа с шипящим керосином, одиночество, сугробы… Неблагодарный! Я забыл свой боевой пост, где я один без всякой поддержки боролся с болезнями, своими силами, подобно герою Фенимора Купера выбираясь из самых диковинных положений.

Ещё моя гипотеза: мозг Шарика в собачьем периоде его жизни накопил бездну понятий. Все слова, которыми он начал оперировать в первую очередь, – уличные слова, он их слышал и затаил в мозгу. Теперь, проходя по улице, я с тайным ужасом смотрю на встречных псов. Бог их знает, что у них таится в мозгах.

Кокаин- сквернейший и коварнейший яд.

"Жаль мне её, жаль! Но самого себя мне ещё больше жаль."

Я — доктор, готовлю диссертацию, ночью сидел, как крыса, притаившись, в чужом дворе! Временами я жалею, что я не писатель. Но, впрочем, кто поверит! Я убежден, что, попадись эти мои заметки кому-нибудь в руки, он подумает, что я всё это выдумал.

Доктор N, мой друг, пропал. По одной версии его убили, по другой — он утонул во время посадки в Новороссийске, по третьей — он жив и здоров и находится в Буэнос-Айресе.

Решили твердо, что с 1 января я возьму отпуск на один месяц по болезни и к профессору в Москву. Опять я дам подписку, и месяц я буду страдать у него в лечебнице нечеловеческой мукой. Прощай, Левково. Анна, до свидания.

1918 год Январь. Я не поехал. Не могу расстаться с моим кристаллическим растворимым божком. Во время лечения я погибну. И все чаще и чаще мне приходит мысль, что лечиться мне не нужно.

Натурально, не доедешь, ежели не знаешь, куда едешь!

Документ – самая важная вещь на свете.