Хоровод воды

Впрочем, куда мне говорить с мертвыми, я и с живыми не умею.

Старость отбирает силу и желания, отбирает зрение и слух, день за днем отбирает жизнь. Отбирает почти все – но взамен дает бесстрашие.

История семьи проста: дети будут нас судить, внуки – прощать. Все, что нам остается, – помнить. Помнить, что мы – часть сети, часть узора, часть Большой Игры. Мы обрели в этом силу, сделали то, что должны, перед лицом неизбежного суда и прощения.

Римме хочется быть совершенной, лишенной деталей, нюансов, мелочей. Год за годом она избавляется от воспоминаний, грусти, страха и надежды, словно вырезает себя из бумаги.

– В известном смысле предки всегда богаче потомков, – говорил Жуков. – Богаче мечтой. Предки мечтают о том, что для потомков рутина. Вот у нас есть мечта – достигнуть звезд! Мы всё готовы отдать за эту мечту. А наши потомки будут летать к звездам, как мы летаем к маме на летние каникулы.

Наше прошлое – на дне огромного аквариума, а мы всё сидим на берегу, забрасываем леску с крючком, тянем-потянем, вытянуть не можем. Только иногда – повезет, блеснет на солнце бесценный осколок: не то стекло, не то алмаз.

Я думаю, старость – великий уравнитель.

Впрочем, куда мне говорить с мертвыми, я и с живыми не умею.

Она не любит тишины. Тишина бесструктурна, хаотична, чревата. Тишина – аналог темноты. Не сон разума, а тишина порождает чудовищ.

Черт с ним, со временем, думает Никита, не во времени дело: хватило бы любви, а я считаю <..> когда любой из нас начинает беседовать со своей матерью, на одну любовь и можно надеяться. Потому что все время чувствуешь какую-то дыру, пропасть между ней и тобой, и тут уж без разницы, чем ты занимаешься по жизни, пьешь или деньги зарабатываешь.