Мое большое маленькое Я

На самом деле мой отец всегда был олицетворением «пессимизма и досады». Его состояние можно определить одним словом «Бди!». Что-то вроде крайнего пессимизма накануне всеобщей катастрофы.
— Папа, я поеду покататься на велосипеде…
— Осторожней, смотри не попади под машину!
— Папа, я на выходные пойду в горы…
— Смотри, в горах опасно, на прошлой неделе погибли два человека!
— Ты не дашь мне дрель, мне надо повесить люстру?
— Будь внимательней, смотри, чтобы тебя не ударило током. И с лестницей будь поосторожней, с нее легко упасть. Стоит только на секунду отвлечься.
Что бы я ему ни сказал, он тотчас же отыскивал вероятность плохого исхода и дюжину причин для беспокойства.
Иногда мне даже казалось, что он ждал, когда случится какое-нибудь мелкое происшествие, подтверждающее его теорию, чтобы и дальше жить в своем мире ожидания катастроф и добровольного отказа от любого действия.
И если действительно что-то не получалось, он ворчал: «А я ведь предупреждал? А потом еще говорят, что я пессимист. Никакой я не пессимист, а реалист».
Сколько глупых страхов поселилось во мне по его вине. Даже не сознавая этого, он годами вводил в меня огромные дозы парализующей сыворотки.

В доме было много малозаметных деталей, на которые я постоянно обращал внимание. В ванной, например, сбоку от унитаза стояла отопительная батарея, и на кромке третьей секции справа застыла капелька краски. Можно было еще разглядеть под слоем краски волосок от малярной кисти. Я много раз пытался ногтем отодрать эту капельку от батареи, но у меня ничего не получалось, так что она до сих пор еще там. Я никогда не говорил о капле краски своим домашним, но мне было любопытно узнать, обратили ли они на нее внимание. Я к этой капле испытывал дружескую привязанность, и до сих пор, когда захожу в ванную в родительском доме, я обязательно на нее смотрю.
Именно эти недоделки и дефекты стали дороги мне, с ними дом был родным и приветливым.
Так же дорога была мне и наклейка, которую бабушка нашла в плавленом сырке, а потом прилепила к стене на кухне. Наклейка оставалась там годами, и, когда я навещал бабушку уже взрослым, я непременно бросал взгляд на стену. Кухня без этой наклейки казалась бы мне чужой.

Почему? Почему?
На этот вопрос не найти ответа, и если вовремя это не понять, можно сойти с ума.
Невозможно было исправить то, что случилось, — прошлое нельзя изменить. Зато можно было изменить сам вопрос. Пора было прекратить спрашивать «почему?», пришло время задуматься над тем, как превратить это горе во что-то конструктивное. Как дать ему выход и преобразовать его.
Иногда мы почти боимся, что люди не поймут всей глубины нашего горя, когда мы снова начинаем улыбаться после пережитой трагедии. Возможно, это правда: когда умирает близкий нам человек, он продолжает жить в нас самих. Мы должны принять его в своем сердце, мы должны дарить ему самую счастливую жизнь, на какую только способны.