Хорхе Луис Борхес. Рассказы

... странно, что люди могут бесконечно далеко смотреть назад, но отнюдь не вперед...

... Изысканная каллиграфия — искусство, от которого нас отлучают пишущие машинки...

[о книге ”Голем”]

— Единственная книга Густава Мейринка, заслуживающая внимания. За другие не стоит и браться: [...] никудышная теософия. [...] в этой книге снов, растворяющихся в других снах, есть что-то от поразительной Праги. В Праге все поражает или, если хотите, не поражает ничего. [...] В Лондоне, в сумеречный час, я чувствую себя совершенно так же.

— [...] Вы, историк, мыслитель, знаете лучше меня, что весь секрет в нас самих, а не в словах.

— В том, что касается Боливара [...] Когда письмо будет опубликовано, предстоит оценить его, изучить смысл, просеять слова сквозь сито критики и, если надо, разнести в пух и прах. Для такого окончательного приговора не найти никого лучше вас, с вашей лупой. [...] интерпретатора будут связывать с судьбою письма. А вам [...] совсем ни к чему подобная связь. Публика же не разбирается в научных тонкостях.

Члены семейства Хауреги пребывали, [...], в несколько ложном положении. Они верили, что принадлежат к аристократии, но люди влиятельные их не знали; они были потомками героя, но учебники по истории, как правило, его не упоминали...

Он спорил с людьми, от решения которых зависела его судьба, и еще допустил величайшую оплошность - спорил с блеском и иронией.

Мальчиком я удивлялся, почему буквы в книге, когда ее закрывают, не смешиваются ночью и не теряются.

Еще одна школа находит, что история мира -- а в ней история наших жизней и мельчайших подробностей наших жизней -- записывается неким второстепенным богом в сговоре с демоном. Еще одна -- что мир можно сравнить с теми криптограммами, в которых не все знаки наделены значением, и истинно только то, что происходит через каждые триста ночей. Еще одна -- что, пока мы спим здесь, мы бодрствуем в ином мире, и, таким образом, каждый человек -- это два человека

Там создана пропасть систем самых невероятных, но с изящным построением или сенсационным характером. Метафизики Тлена не стремятся к истине, ни даже к правдоподобию -- они ищут поражающего. По их мнению, мета физика -- это ветвь фантастической литературы. Они знают, что всякая система есть не что иное, как подчинение всех аспектов мироздания какому-либо одному

Как сделать правдоподобным поступок, в который почти не верит та, что совершила его?

Слова - это символы, они требуют общих воспоминаний.

Если не брать неумолимых страниц Истории, памятные события в жизни обходятся, как правило, без памятных фраз.

Твои массы угнетенных и отверженных, - отозвался я, - попросту абстракция. Если на свете кто и существует, то лишь отдельные люди.

Известно, что на одну осмысленную строчку или истинное сообщение приходятся тысячи бессмыслиц, груды словесного хлама и абракадабры.

Беатрис была высокого роста, хрупкая, чуть-чуть сутулящаяся: в ее походке (если тут уместен оксиморон) была какая-то грациозная неуклюжесть, источник очарования.

Подобными же софизмами я внушил себе, что моя удачливость труса доказывает, будто я способен довести предприятие до благополучного конца.

Почему нас смущает, что Дон Кихот становится читателем «Дон Кихота», а Гамлет – зрителем «Гамлета»? Кажется, я отыскал причину: подобные сдвиги внушают нам, что если вымышленные персонажи могут быть читателями или зрителями, то мы, по отношению к ним читатели или зрители, тоже, возможно, вымышлены. В 1833 году Карлейль заметил, что всемирная история – это бесконечная божественная книга, которую все люди пишут и читают и стараются понять и в которой также пишут их самих.

По отношению к реальности всякий роман представляет некий идеальный план; Сервантесу нравится смешивать объективное с субъективным, мир читателя и мир книги.