Дон-Жуан. Паломничество Чайльд-Гарольда

Так — зеркало, где образ некий зрим:
Когда стеклу пора пришла разбиться,
В любом осколке, цел и невредим,
Он полностью, все тот же, отразится.
Он и в разбитом сердце не дробится,
Где память об утраченном жива.
Душа исходит кровью, и томится,
И сохнет, как измятая трава,
Но втайне, но без слов, — да и на что слова?

Нет, лучше сон в безвременной могиле,
Чем юность без любимой, без друзей!
А если сердце мы похоронили,
Тогда на что и жизнь, что толку в ней?

Бегу от самого себя,
Ищу забвенья, но со мною
Мой демон злобный, мысль моя, —
И в сердце места нет покою.

И не придашь, хвалясь фамильной сенью,
Пороку — чистоту, невинность — преступленью.

В однообразной, скучной пустоте
Простора нет ни мысли, ни мечте.

У лиры есть к бессмертию пути,
И неба лучшего нам, смертным, не найти.

Ах! Что же дальше? О любом предмете я
Могу воскликнуть так в своих стихах,
Ведь этим «ах» все выражу на свете я
Надежду, грусть, унынье или страх.
Вся наша жизнь – сплошные междометия:
И «ну», и «ба», и «ух», и «ох», и «ах»,
И «фу», и просто «тьфу» – уж это «тьфу» – то
Мы произносим каждую минуту.

Султан свою четвертую жену
Порадовал улыбкою привета.
Она, желая скрыть свою вину,
Была нежна, как солнечное лето.
(Историю я знаю не одну,
Когда искусство женственное это
Супругов оставляло в дураках
С оленьим украшеньем на висках!)

Я был когда – то мастер описаний,
Но в наши дни – увы! – любой болван
Отягощает публики вниманье
Красотами природы жарких стран.
Ему – восторг, издателю – страданье,
Природе ж все равно, в какой роман,
Путеводитель, стансы и сонеты
Ее вгоняют чахлые поэты.

Меня винят в нападках постоянно
На нравы и обычаи страны.
Из каждой строчки этого романа
Такие мысли якобы ясны.
Но я не строил никакого плана,
Да мне и планы вовсе не нужны;
Я думал быть веселым – это слово
В моих устах звучит, пожалуй, ново!