Законный брак

...  в современной науке об эволюции есть теория, что все мужчины мира делятся на два типа: те, от которых дети рождаются, и те, которые их воспитывают. Первые неразборчивы в связях; вторым свойственно постоянство.
Я говорю о знаменитой теории «отцов и бабников». В эволюционных кругах считается, что мораль тут ни при чем, ибо всё можно свести к уровню ДНК. Оказывается, у мужчин есть одно критическое отличие в химическом строении – ген рецептора адиуретина. Те, у кого есть этот ген, обычно достойны доверия; это надежные сексуальные партнеры, они десятилетиями верны одной супруге, воспитывают детей и создают стабильный домашний очаг (назовем их Гарри Трумэнами). Другие, у кого гена рецептора адиуретина нет, склонны к ветрености и изменам и всегда испытывают потребность искать сексуальное разнообразие на стороне (назовем их Джонами Ф. Кеннеди).

Чтобы усилить контроль над управлением и сосредоточением активов, европейские суды всерьез взялись за юридическое понятие ковертюры, или статуса замужней женщины, – идеи о том, что индивидуальное существование женщины как гражданина с момента вступления в брак прекращается. При этой системе женщина «сливалась» с мужем и переставала обладать какими бы то ни было законными правами или личной собственностью. Понятие ковертюры появилось во Франции, но вскоре распространилось по Европе и укоренилось в гражданском законодательстве Англии. В девятнадцатом веке британский судья лорд Уильям Блэкстоун по-прежнему отстаивал это понятие в зале суда, настаивая на том, что замужняя женщина не представляет собой самостоятельную сущность с законными правами. «Сама личность женщины, – писал он, – на время брака перестает существовать». По этой причине, рассуждал Блэкстоун, муж не может поделиться имуществом с женщиной, даже если бы хотел – и даже если это имущество до брака принадлежало ей. Как можно отдать что-то жене, ведь это всё равно что допустить право на ее «отдельное существование» – а такое просто невозможно! Таким образом, «слияние», о котором мы говорим, было не столько соединением двух личностей, сколько пугающим и почти колдовским «удвоением» мужчины, в ходе которого его силы удваивались, а силы его жены полностью исчезали.
В сочетании со строгой политикой запрета разводов к тринадцатому веку брак превратился в институт, который фактически хоронил женщин заживо, стирая их с лица земли, – особенно это касалось аристократии. Можно лишь гадать, какой одинокой становилась жизнь этих женщин после того, как их человеческая сущность была столь старательно уничтожена. Чем они заполняли свои дни? О таких несчастных Бальзак писал, что в результате брака, парализующего всё их существо, «скука берет верх, и они предаются религии, заводят кошечек, маленьких собачек и предаются прочим маниям, наносящим оскорбление лишь Господу Богу».

Разумеется, компульсивное сравнение приводит лишь к ослабляющей дух болезни, которую Ницше называл Lebensneid, зависть жизни: уверенности в том, что кто-то другой намного счастливее, и если бы только у вас была ее фигура, ее муж, ее дети, ее работа, всё сразу стало бы легко, чудесно и наступило бы счастье. (Моя знакомая, психотерапевт, определяет эту проблему как «состояние, когда все мои незамужние пациентки втайне хотят выйти замуж, а замужние – снова быть в свободном полете».) Из-за того что определенности достичь так трудно, решения одного человека становятся приговором для другого, а поскольку никто уже точно не знает, что значит быть «хорошим мужчиной» или «хорошей женщиной», чтобы найти свое место в жизни, теперь нужно быть настоящим специалистом по эмоциональной навигации и ориентированию. Все эти возможности, все эти стремления создают некое странное томление, словно все призраки наших других – отвергнутых – шансов постоянно нависают над нами в теневом измерении и всё время спрашивают: «А ты уверена, что хотела именно этого?» И сильнее всего данный вопрос преследует нас в семейной жизни, потому что эмоциональный риск, связанный с этим глубоко личным выбором, необычайно высок.

Поэт Джек Гилберт писал, что брак - это то, что происходит "между знаменательными событиями". Он говорил, что спустя годы мы часто оглядываемся на наш брак - иногда после того, как один из супругов умер, - и вспоминаем лишь "отпуска и несчастья", то есть самое радостное и самое грустное. Все остальное воспринимается нечетким калейдоскопом каждодневной рутины. Но именно эта рутина, считает Гилберт, и есть брак. Брак -это те две тысячи разговоров, что не отличишь друг от друга за двумя тысячами одинаковых завтраков, но с каждым из которых вы становитесь все ближе, и эта близость - как медленно вращающееся колесо. Можно ли измерить столь бесценную вещь, как эта вот близость, когда двое людей так тесно знакомы и присутствуют в жизни друг друга так постоянно, что становятся почти невидимой потребностью, как воздух?