Осенние визиты

— Смотря что понимать под властью, писатель, — Визирь налил себе коньяка, совсем чуть-чуть, Зарову плеснул больше, Шедченко остался с пустым бокалом. — Коля, ты должен быть в форме… Ярослав, власть бывает разной.
— То есть?
— Советский Союз развалили не танки и авианосцы. Не агенты влияния, не амбиции национальных вождей. Информация, Ярослав. Западные журналы и красивые фильмы, идеология гуманизма — лживая, но привлекательная, компьютерные сети и спутниковая связь. Информация сейчас сильнее танков. Информация валит президентов и заставляет голосовать народ. Информация формирует мечты и цели.
— И ты собираешься ограничить информацию?
— Что ты, писатель! Самое опасное и бессмысленное занятие. Информация — лишь оружие. Ее можно взять в руки и заставить служить. Доказать людям, что кушать мыльную пену по утрам — полезно и питательно, что бушменское племя в количестве сорока человек — главари мирового терроризма, что в семьдесят лет человек достигает пика физической и умственной формы. Все можно доказать. Восток назовут севером, на месте храма Христа-Спасителя вновь выроют бассейн и зальют святой водой, автомобили цвета «мокрого асфальта» объявят причиной землетрясений. Информационное поле не знает границ и рас. Оно отвергает любые запреты, но в этом его главная слабость. Тем, что не имеет рамок, легко манипулировать. Нет ориентиров, невозможно заметить, как изменились цели.

— Ты хочешь править умами, — сказал Заров.

— Конечно. Тот, кто правит человеческими душами — тот и правит миром. Да, раньше было наоборот. Приходилось брать в руки страны, чтобы подчинить людей. Теперь настало иное время. Человеческий подход. Индивидуум — главная ценность. Пусть не ушло еще время Силы — я не пренебрегаю ей. Сила защитит Власть — до тех пор, пока люди не увидят во мне воплощение своих идеалов. Я смогу быть разным. Уже товарищ Сталин понимал это, но ему не хватало технологий… и здравомыслия. Мне — хватит. Я тоже буду лучшим другом физкультурников и военных, пенсионеров и детей. А еще — покровителем домохозяек, опекуном дебилов, наставником космонавтов. Каждый увидит во мне себя. И каждый будет прав.
Заров посмотрел на Шедченко. Тот встретил его взгляд и кивнул.
Сила согласна служить Власти.
Так какой выбор у него?
Был ли он когда-нибудь — выбор?

Как странно. Даже в самые древние времена, когда его Знание было слабой искрой, в которую мало кто верил, в отшельничьих кельях и подземельях алхимиков, превращая вопреки всем законам природы свинец в золото, делая стекло — гибким, а огонь — холодным, он не чувствовал себя столь беспомощным, как в этом времени.
Времени, когда знание было повсюду. Доступное, щедрое, бесконечное. Бери и пользуйся. Расширяй границы. Дай формулу любому чуду.
Знание стало доступным… и перестало быть силой.
Это время верило лишь в добрую тьму.
И добрая тьма пришла.

Какой уже раз они сходились в этой безжалостной схватке — и чьи-то линии исчезали навсегда, а вместо них добавлялись новые, со своей правдой и своей верой. Порой они шли годами, десятилетиями — игры Посланников среди беспомощных людей-манекенов, которые покорно метались из стороны в сторону. И сколько раз он почти побеждал — почти...
... Шум персидской армии... словно шум моря... но разве числом побеждает Власть? «Я не краду победу» — в лица советников, уже смирившихся с поражением. О, его не могли, не должны были остановить!..
... И степь дрожала под копытами конницы, безумным морем выплеснувшейся из берегов, и в раскосых лицах, не знавших страха, отражались пылающие города, а броню они надевали лишь на грудь — нет спасения воину, повернувшемуся спиной к врагу...
... "Виват, Император! Виват»!.. и ночь над пылающей Москвой, и бегство по снегам. И власть. Над куском скалы в океане...
... Ему понравилась эта страна — после того поражения. И он сотворил из нее колосса, через какую-то сотню с небольшим лет, и стер в прах того Посланника, что пошел против Власти, и над сгоревшей рейсхканцелярией взвилось его красное знамя, но он просто не успел, чуть-чуть не успел, он переоценил себя, свое исковерканное тело, и колосс шагал еще почти сорок лет, но уже не было той веры, той любви, что он умел дарить своим рабам, и Империя рассыпалась в прах...
... И вновь поднимать ее из руин — ибо нет в этом мире иной страны, что так любила бы его, любила, сама того не понимая, ни коммунизм и ни капитализм, ни своего, и ни инородца — а просто Власть, хлесткую, как хозяйская плетка, и ласковую, как улыбка вождя...

— У тебя, кстати, тоже был этот шанс, — наблюдая, как вошедшие извлекают из-под койки объемистые баулы, сказал Слава. — Навсегда остаться в маленьком городе среди степей.
— Что же — я виноват, что выбрал иное?
— Нет. По крайней мере, ты научился дарить новые жизни. Всем, кто возьмет в руки твою книгу... и на день-другой вырвется с полустанка, спящего в степях.
— Куда? В параллельный мир с мечами и драконами? В космос?
— Ну и что? С каких пор ты стал комплексовать? Ты думаешь, больше пользы принесет описание реальности? Этого городка, где ветер кружит пыль растраченных жизней; где отмерены все пути; где люди вынуждены жить маленькими радостями доставшейся судьбы? Зачем? Когда можно дать им то, что не доступно никому?
(...)
— Судьбы нет, Слава.
— Да, конечно...
— Точнее, мы сами ее творим.
— Давай уж обходиться без банальностей. Миллион факторов влияет на каждый наш шаг, на его допустимость. Вряд ли воля и мечты играют бОльшую роль, чем случайность.