Осенние визиты

Куда до нас инквизиции и гестапо! Им хоть приходилось оправдываться перед собой – это, мол, «еретики», а это – «недочеловеки». Нам же никаких оправданий не надо, только цену назови! Для того, чтобы сделать маленький персональный рай и потешить неудовлетворенные мечты.

Маленький эксперимент – рискнут ли слуги уточнять приказ Власти? Товарищ Сталин расписался на линии, разделяющей два эскиза гостиницы… и никто не рискнул выяснить, что он имел в виду. Архитекторы, сходя с ума, совместили несовместимое… и родилась «Москва». Гостиница, столь же несуразная, как и город.
Его позабавила эта шутка, он даже не стал никого наказывать. Но понял ли хоть кто-нибудь, что и у Власти есть чувство юмора?

-Постулат второй - вся мировая литература является преодолением писателем тех или иных внутренних комплексов. Кого бы мы ни взяли...

Нельзя стремиться к счастью человечества и пасовать перед невинными детскими глазами.

 Гуманизм – прекрасная вещь, пока он не приводит к жертвам, куда более страшным, чем возможные вначале. Пройдет пара дней – и ты убьешь обоих мальчишек, старичка, служаку… всех, кто нам отчасти симпатичен. Или они убьют тебя, а их линии утопят мир в крови. Достоевский ловко манипулировал словами, выдвигая постулат о слезинке ребенка и счастье мира. «Стоит ли слезинка одного ребенка слез всех детей мира?» – вот на такой вопрос ответить было бы труднее.

— Толпой бандитов и скотов управлять невозможно. Людьми, которые считают себя счастливыми, управлять проще, чем доведенными до отчаяния.

— Власть не делят, дорогой. Сила лишь растет, знания умножаются, но Власть — не делят на двоих. Слабейший должен был уйти. Он ушел.

Люди везде одинаковы. И что в занесенном снегами сибирском поселке, что в казахском ауле, что на Арбате — все равно, она проступает — «печать вырождения на лице». Неважно, какую форму она примет: пропойцы с вязанкой пустых бутылок, или здорового парня, который носится вдоль поезда, продавая денатурат, или раскрашенной девочки, посещающей авангардные спектакли, но не прочитавшей в жизни ни строчки.

— Со времени прошлого визита, Ярик, мир обрел новое качество. Он теперь способен уничтожить себя — раз и навсегда. Он все неустойчивее — ты видишь это? Он дошел до последней грани, дошел линией Власти. Если продлится ее цикл — Земле конец.

— Да. К сожалению, — Аркадий Львович поднял взгляд на Кирилла, — твой прототип не слишком-то верил в себя. В свою исключительность, неуязвимость, в то, что будет жить вечно.
— Только дураки в это верят, — быстро сказал Кирилл.
— Не обижайся, мальчик… Не только дураки. Еще дети и поэты.

Они вошли, и порог словно мгновенно перенес их из мира в мир. Стойкий больничный запах, невыносимо давящий, запах лекарств и боли…

Что-то столь беспросветное и холодное было в этой суете на затерянной в степях станции, что-то унылое и бесконечное, длящееся, казалось, от сотворения времен и не способное кончиться никогда. Это казалось ему самым страшным в любой поездке на поезде — крошечные станции и городишки, где живут — вынуждены жить — люди.

Нет ничего страшнее слепой доброты, замешанной на полной уверенности в своей правоте. Вспомни костры инквизиции и крестовые походы.

Нет, он так и не заплакал. Плакать — это порой слишком мало.

Никогда она не считала себя особенной. Старательной, упрямой, терпеливой — да. Но ничего более. Вокруг всегда были девчонки умнее и талантливее, симпатичнее, напористее, просто более контактные и веселые.
Каждому свое, наверное.

Теперь он не мечтал об автомобиле. Это осталось в детстве, вместе с желанием иметь собаку и твердой уверенностью, что мороженое вкуснее котлет.

...ошибка любого ребенка, считающего все происходящее с ним уникальным.

Только молодые могут называть старость временем покоя.
Их ошибка пройдет, как любые ошибки, когда они сами постареют.

Не все ли равно, в какую сторону смотреть человеку, стоящему в центре дождя?