Цитаты из книги Бегство в Египет

Что на свете серее пыли? Мышь. А серее мыши? Правильно, школьная форма. В своем мышином костюмчике я чувствовал себя невидимкой. Костюмчик был мешковатый, то есть сильно напоминал мешок. Мешок, а в мешке -- я на фоне длинной серой стены дома № 31.

Идя по утренней улице, я мучительно вспоминал: Дегтярный... Дегтярный... поэт. Баратынский, Анненский, Белый... Черный... Дегтярный. Нет, в ряд именитых Дегтярный вписываться не хотел. Я попытался выстроить новый ряд, чтобы с наскоку расшевелить память: Анаевский, Бедный, Голодный... Смоленский... Дегтярный.

До парты, где сидели мы с Женькой, слова долетали плохо - верткие уши отличников хватали их на лету и втягивали в глубину голов.

Декорацией сцены, на которой разворачивалась трагедия, служила выцветшая брезентовая портьера, криво повешенная на стену. За ней, похоже, располагалось окно, легкий сквозняк подпирал брезентовую занавеску, и она лениво дышала.

Надо было что-то решать. Улица сама и решила. "Сделаться на время прохожим. Ну конечно. Проще простого." Превратиться в прохожего, пройти мимо этих двоих и послушать, о чем они там щебечут. Прохожий - вещь незаметная. Он в каком-то смысле предмет. Как тот фонарь, или эта стенка, или урна, или копейка на мостовой.

Художник Тициан был неправ. В Египте звенят тополя - серебряные и простые. И Мария везет младенца в скрипучей детской коляске с протертым верхом из кожзаменителя. А Иосиф, добрый лысый еврей, плетется чуть в стороне и бормочет невпопад Пастернака.

Объект топтался на остановке; сглатывая тополиную горечь

- <...> А если утро, так что? - Утро, Жданов, это такое время, когда человеку приходится выбирать.

Он думал, что уже умер, и место вокруг него - круглый двор, выложенный булыжником, запекшаяся во вмятинах стен чернильная темнота ночи, зубцы на стенах - все это след тяжелой печати ангела, которой тот опечатывает ворота Ада.

Они посмотрели на лес. Размытая, черная, словно горелая головня, тревожная, насупленная, осторожная, страшная, голодная, с крокодильим оскалом, раздувшаяся, как недельный утопленник, тяжелым натруженным жерновом перетирающая жизнь в смерть - от них на расстоянии вскрика стояла лесная сила.

Дорога была как плеть, подхлестывающая медлительных путников, а дом, куда они шли, был рукоятью плети.

В гостиницу идти не хотелось. <...> Скоро я нашел то, что искал. От золотой пленки жира, от сладкого дыма и перца, щекочущего язык, голова моя закружилась. Ноги горели в огне, а масляный блеск портвейна, подсластившего горькую бежинскую слезу в графине, да густой сигаретный дымок успокоили страхи сердца.

Идти было два квартала. Но я растянул их так, словно каждый дом на пути - домовина с затаившимися упырями, за каждым углом - убийца, а сама дорога до пристани - шаткая досочка над сернокислотной рекой. Я не хотел идти. Я не хотел становиться рабом роковых предчувствий. По дороге раз пять я расплевывался со всяческой пифагорейщиной, хлебниковщиной и прочим дурным наследием давнопрошедших времен. Солнце сквозь дымку вечера светило драконьим глазом. От Бжи несло холодком.

За потаенной во льдах Бежинкой город, передохнув после естественной природной преграды, продолжал свой каменный бег. Я ступил на снежок моста, пешеходная тропка по краю поскрипывала под ногами.

Будильник прозвенел девять. Лодыгин окунул глаз в окуляр и увидел черную ночь. Он еще раз посмотрел на будильник: утро, две минуты десятого. Приставил будильник к уху: ходит. Тогда почему ночь? Он сдвинул шляпу на лоб и подергал волосы на затылке. Походил, подумал, хлопнул себя по шляпе, танцуя подошел к телескопу и снял с него переднюю крышку. Потом снова заглянул в окуляр. Теперь он увидел двор. Во дворе было пусто и тихо. Ни травинки, ни человека - осень.

Подходы к шестой платформе занял «Северомуйск – Конотоп» – состав был цвета тоски.