Портреты-воспоминания

Я не собираюсь объявлять Жана Маре верхом совершенства. В нём, как в сложном коктейле, много компонентов, но все они – превосходные. Жизнь смешивает и взбивает их. И если у этой смеси горький привкус, так только потому, что в ней нет ничего приторного.
Законы, по которым творят поэты, Маре переносит на актёрское ремесло – вот главная его заслуга. И если он упрекает себя в самолюбовании, то только из щепетильности и, может быть, ещё потому, что ему известно, какие глубокие корни оно пускает и как трудно уберечься от него, когда волей-неволей постоянно подвергаешься соблазну.
Желание избежать яркости не соответствует амплуа, в котором он выступает, – амплуа, требующему полного света и не допускающему принятого в кино приёма искусственного сумрака. Но у Маре свой свет: вспышки молний – вот подходящее для него освещение. Отсюда эти резкие переходы от спокойствия к пылу…

Чистый лист бумаги, чернила, перо внушают мне ужас. Мне кажется, что они составили заговор, желая помешать мне писать. Если удастся их победить, «мотор» разогревается, заводится и голова начинает работать. Но тут важно, чтобы я сам как можно меньше вмешивался в дело, оставался в полудреме. Стоит только задуматься о том, как же действует этот механизм, - и он выключается. А чтобы снова пустить его в ход, приходится ждать пока он заработает сам, и не пытаться вынуждать его к этому хитростью. Вот почему я избегаю письменных столов, их манящий вид отпугивает меня. Я пишу когда вздумается, прямо на коленях.

Жан Кокто «О себе»

Долгие годы импрессионисты верили, что победили фотографию, что фотография – плеоназм, который необходимо преодолеть, и вот понемногу выясняется, что импрессионисты сами отличные мастера цветной фотографии. У Дега, например, это буквально бросается в глаза. Публика всегда ценит в живописи не ее самое, а изображенный ею предмет. Многие полагают, что любят живопись, в то время как им нравятся модели, которые художник избрал предлогом для самовыражения и для того, чтобы написать свой портрет. Рисует ли художник человеческое лицо, натюрморт, пейзаж – все равно получается автопортрет, и вот доказательство.
Когда вы увидите Мадонну Рафаэля, то не подумаете: «Это Мадонна». Вы подумаете: «Это Рафаэль»… Так же, когда вы видите женщину, у которой глаз нарисован не на месте, вы не думаете: «Вот женщина, у которой глаз не на месте», вы думаете: «Вот Пикассо».

Жан Кокто «Пикассо»

Стоит мне только закрыть глаза, и что же я вижу? Нашу Плас де Арм. И посреди площади Модильяни топчется на месте в каком-то медвежьем танце. Кислинг монотонно внушает ему: «Хватит. Пойдем домой». Модильяни отказывается. Мотает головой в черных завитках: «Нет, нет». Мы пускаемся в уговоры. Кислинг пытается применить силу. Он хватает его за красный пояс и тянет к себе. И тогда Модильяни меняет позу. Поднимает руки на испанский лад и, прищелкивая пальцами, начинает кружиться. Красный пояс раскручивается, он кажется бесконечным. Кислинг уходит. Модильяни смеется каким-то жутким смехом и снова топчется как ни в чем не бывало.

Жан Кокто «Модильяни»

Такие же штучки выделывают с нами и книги. Если они не подходят к нашему настроению, мы не находим в них ничего хорошего. Если они нарушают наш покой, мы браним их, и эта хула заслоняет их, мешает нам прочесть их непредвзято.
Читать самого себя – вот чего хочет читатель. Если ему что-то нравится, он читает и думает, что сам написал бы то же самое. Он может даже обидеться на книгу, если она сказала вместо него то, да чего он не додумался, но что он, уж конечно, сказал бы лучше.
Чем больше книга затевает нас за живое, тем хуже мы читаем ее. Мы сливаемся с ней и переделываем ее на свой лад. Поэтому, когда мне хочется убедить себя, что я умею читать, я выбираю книги, чуждые моей натуре. ..
Мы все – больные и умеем читать только те книги, которые рассказывают нам о наших болезнях.

Жан Кокто «О себе»