Чапаев и Пустота

Я решил, что галлюцинирую, но потом сообразил, что если то, что я вижу — галлюцинация, то вряд ли она сильно отличается по своей природе от всего остального.

— Петька! — позвал из-за двери голос Чапаева, — Ты где?
— Нигде! — пробормотал я в ответ.
— Во! — неожиданно заорал Чапаев. — Молодец! Завтра благодарность объявлю перед строем. Все ведь понимаешь! Так чего весь вечер дурнем прикидывался?

— Так как же ты, Петька, дошел до такой жизни, что спрашиваешь меня, своего боевого командира, всегда ли то, что происходит у тебя в голове, это то, что происходит у тебя в голове, или не всегда?
— Софистика, — сказал я и выпил. — Софистика чистой воды.

Скажи я, что говорю о снисхождении красоты к безобразному и страдающему, он сразу задал бы мне вопрос о том, осознает ли себя красота, и может ли она оставаться красотой, осознав себя в этом качестве. А если бы в виду имелась красота, не осознающая себя, то о каком снисхождении могла идти речь?

В ее красоте было что-то отрезвляющее, что-то простое и чуть печальное; я говорю не о том декоративно-блудливом целомудрии, которое осточертело всем в Петербурге еще до войны — нет, это было настоящее, естественное, осознающее себя совершенство, рядом с которым похоть становится скучна и пошла, как патриотизм городового.

его щеки обветрились и налились румянцем, словно несколько зим подряд он с большой пользой для здоровья катался на коньках.

-А потому, Петька- слушай меня внимательно,- потому что и воск, и самогон могут принять любую форму, но и сами они- всего лишь формы.

-Формы чего?

- Вот тут фокус. Это формы, про которые можно сказать только то, что ничего такого, что их принимает, нет. Понимаешь? Поэтому на самом деле нет ни воска, ни самогона. Нет ничего. И даже этого "нет" тоже нет.

Ну и ритуалы у них,- подумал Сердюк.- Когда ж они время находят телевизоры делать?

Приказу подчиняюсь, но заявляю решительный протест...