любовь может стать жестоким рабством и тот, кто захочет разорвать его цепи, должен обладать незаурядной силой воли

Как только мы перестанем сомневаться в том, что наша радость переживет нас, смерть станет лишь сладостным погружением в счастье.

Нравственность не уживается с удовольствием.

Ложь должна очаровывать, глубокое чувство - смахивать на каприз; главное - найти интонацию непринужденного превосходства, которая заставляет саму жизнь входить следом за вами в гостиную, да еще так, словно она - хорошо выдрессированный пудель.

Парадокс - это обычное убежище всех тех, кто пытается напустить туману и спутать карты, кто извращает мир, чтобы измыслить оправдание своему существованию, кто норовит ослепить вас замысловатой, уродующей игрой кривых зеркал, потому что он сам считает себя уродливым.

старость была ...условностью, которую ей приходилось теперь соблюдать.

— Примите мои комплименты, мадам. В предательстве вы восхитительны...

Любовь, знаете, следует оставить бедным.

– ... Мы не можем идти против законов нашей страны.
Чушь! Ничего не стоило изменить законы: для этого они и существуют.

...это очень английское искусство – быть совершенно незаметным, чтобы лучше бросаться в глаза.

...в жизни, как и в искусстве, стиль – единственное спасение для тех, кому больше нечего предложить

Путать физическое влечение с духовной любовью - это то же, что смешивать политику и идеализм: очень скверная привычка.

Страсти, как сердечные, так и идейные, в конечном счете превращают мир в джунгли.

Надо было уметь быть тем, кто ты есть, не забывая того, кем ты был.

После более чем пятидесяти лет, прожитых в Англии, она все еще думала по-фравцузски.

Шестьдесят лет великого искусства в конце концов внушили ей отвращение
к шедеврам; она все больше и больше отдавалась своему увлечению лубочными
картинками, почтовыми открытками и викторианскими изображениями добрых
псов, спасающих тонущих младенцев, котят с розовыми шелковыми ленточками и
любовников в лунном свете, - всему тому, что так приятно отвлекает вас от
гениев с их непомерно высокими и утомительными претензиями.

Все утро она провела в кресле, сидя перед распахнутым окном.

Перси любил страдать: таковы все скверные поэты. Они обожают раны, при условии, что те не будут слишком глубокими.

В наше время все – педерасты. Один Бог знает почему. Миньонов она не переносила, она слишком любила мужчин, чтобы относиться к этому явлению как-то иначе. [...] Она осуждающе посмотрела на юное голубое создание и подумала, не сказать ли ему что-нибудь неприятное: какое все-таки бесстыдство – прийти, чтобы благоухать тут «Шапарелли». Но сдержалась: она оскорбляла только людей своего круга.