Тёмные аллеи. Повести и рассказы

— Я в одной папиной книге, — у него много старинных смешных книг, — прочла, какая красота должна быть у женщины… Там, понимаешь, столько насказано, что всего не упомнишь: ну, конечно, черные, кипящие смолой глаза, — ей-богу, так и написано: кипящие смолой! — черные, как ночь, ресницы, нежно играющий румянец, тонкий стан, длиннее обыкновенного руки, — понимаешь, длиннее обыкновенного! — маленькая ножка, в меру большая грудь, правильно округленная икра, колена цвета раковины, покатые плечи, — я многое почти наизусть выучила, так все это верно! — но главное, знаешь ли что? — Легкое дыхание! А ведь оно у меня есть, — ты послушай, как я вздыхаю, — ведь правда, есть?

Теперь это легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре.

• Погоняй, Степан, потрогивай! Опоздаем! А далеко впереди уже бежали туманные силуэты телеграфных столбов, и мелкий лепет бубенчиков так шел к моим думам о бессвязной и бессмысленной жизни, которая ждала меня впереди...

• А если бы мы остались здесь?

• А ты бы не соскучилась?

• А что теперь в Петербурге? - сказала жена, поднимая голову и слегка отпихивая собаку. - О чем ты думаешь, Костя? - спросила она, приближая ко мне помолодевшее на морозе лицо. - Я думаю о том, что вот мужики никогда не встречают Нового года, и во всей России теперь все давным-давно спят...

• Там утонешь без лыж, - сказал я в ответ на просьбу жены пройти через сад на гумно. - А бывало, я по целым ночам сидел зимой на гумнах, в овсяных ометах... Теперь зайцы, небось, приходят к самому балкону.

• Месяц, месяц, тебе золотые рога, а мне золотая казна! - заговорила она, кружась, как девочка, по широкому белому двору.

• Никогда я уж не буду гадать о суженом! - сказала она, возвращаясь к крыльцу, запыхавшись и весело дыша морозной свежестью, и села на ступени возле меня. - Ты не уснул, Костя? Можно с тобой сесть рядом, миленький, золотой мой?

• Ты боялся бы здесь один?

• Ты не сердишься? - спросила жена, взяв мою руку.

• Ау! - крикнула жена на пороге.
• Не надо, - сказал я, - лучше посмотри, как там хорошо.

• Ну, полно, Оля! - сказал я.
• Дай мне платок, - тихо ответила она и по-детски, прерывисто вздохнула. - Я уже не плачу больше.

• Ты рада, что мы заехали сюда? - спросил я.
• Ужасно, Костя, рада, ужасно! - ответила жена с порывистой искренностью. - Я думала об этом, когда ты уснул. По-моему, - сказала она уже с улыбкой, - венчаться надо бы два раза. Серьезно, какое это счастье - стать под венец сознательно, поживши, пострадавши с человеком! И непременно жить дома, в своем углу, где-нибудь подальше ото всех... "Родиться, жить и умереть в родном доме" - как говорит Мопассан!

• Это сказал Сент-Бёв, - поправил я.
• Все равно, Костя. Я, может быть, и глупая, как ты постоянно говоришь, но все-таки одна люблю тебя... Хочешь, пойдем гулять?
• Гулять? Куда?
• По двору. Я надену валенки, твой полушубочек... Разве ты уснешь сейчас?

• Как хорошо! - проговорила она со вздохом и убежденно. И, помолчав, прибавила: "Да, все таки ты единственный близкий мне человек! Ты чувствуешь, что я люблю тебя?"

• Как это случилось? - спросила она, открывая глаза. Выходила я не любя, живем мы с тобой дурно, ты говоришь, что из за меня ты ведешь пошлое и тяжелое существование... И однако, все чаще мы чувствуем, что мы нужны друг другу. Откуда это приходит и почему только в некоторые минуты? С Новым годом, Костя! - сказала она, стараясь улыбнуться, и несколько теплых слез упало на мою руку.