Малые ангелы

Я не склоню колена перед смертью. Когда это случится, я замолкну, но в моих глазах эта подкрадывающаяся попрошайка будет лишена всякой достоверности существования. Для меня она будет угрозой, последствий не имеющей. Я не поверю в ее реальность. Я по-прежнему буду смотреть широко раскрытыми глазами, как я привык это делать при жизни, например, в те моменты, когда воображал, что не сплю и не загнан внутрь ночного кошмара. Мне не закроют глаза без моего на то согласия. Я не перестану видеть сменяющие друг друга картины, если не будет на то моего согласия. На этом, то есть на этом отрицании, и остановится мое сознание. Я не собираюсь разбазаривать свою энергию, пережевывая вздор о потустороннем или о возрождении. Я буду упорно твердить о том, что угасание есть явление, которое ни один достоверный свидетель никогда не мог описать изнутри и в отношении которого, следовательно, все доказывает, что оно не поддается наблюдению и потому чисто фиктивно. С яростью я отброшу как безосновательную всякую гипотезу о существовании смерти.
Сжав плечи и зубы, я буду стоять на железнодорожных путях собственной смерти, слушая, как паровоз набирает скорость и как свистят от этого рельсы, отрицая и еще раз отрицая невозможную близость локомотива. Я не скрываю, что в моем сжатом кулаке будет лежать записка, в которой я позабочусь уточнить, на случай, если дело все же обернется плохо: Что бы ни случилось, в моей жизни прошу никого не винить.

Бессмысленно скрывать от себя истину. Я утратил свои прежние реакции. Теперь я как-то плохо плачу. Что-то изменилось во мне внутри, равно как и вокруг меня. Улицы опустели, больше уже почти никого не осталось в городах, и еще менее — в деревнях, в лесах. Небо очистилось, но все равно оно остается блеклым. Тлетворные груды трупов овеяны многими годами непрекращающегося ветра. Какие-то зрелища еще способны меня опечалить. Другие нет. Какие-то смерти. Другие — нет. Кажется, что я вот-вот разрыдаюсь, но ничего не происходит.
Мне надобно сходить к наладчику слез.

Я называю наррацами короткие музыкальные пьесы, чья музыка составляет основной смысл существования и где те, кого я люблю, могут на мгновение передохнуть, прежде чем продолжить свое движение в пустоту.

— Эти голуби!.. — сказал Гомпо.
Другой гневно подскочил. Он бросил в водосточный желоб свой испачканный платок. Гнев исказил его рот.
— Что мы о том знаем, голубь это или корова, а?.. Или один из капиталистических гангстеров, нами управляющих?

История рассказывает, что Летиция Шейдман отпраздновала собственное двухсотлетие в богадельне для престарелых «Крапчатое зерно», и именно тогда она объявила, что вскоре произведет на свет внука. Санитары сразу же ей это запретили.

Веселый не был писателем-дешевкой, он не был ни опереточным коммунистом, ни трусливой кабинетной или околокабинетной крысой, и он не был в то время еще сломан полицией, шедевр упал в кровь, пока Веселый отбивался, и он там и оставался, забытый, здесь покоятся надзиратели, что прочли одни лишь отпечатанные на пишущей машинке заявления Веселого и те короткие тексты, которые опухший и истекающий кровью Веселый отказался подписать, здесь покоится подспудный героизм Веселого, его ненасытная потребность в братстве, здесь покоятся эпопеи, вымышленные и прожитые Веселым, здесь покоится зловонный полумрак теремных камер, запах стенных железных шкафов, запах людей, нещадно избитых, здесь покоится пощелкивание суставов о кости, здесь покоится взлет ворон и крик ворон в соснах, когда приблизилась машина, здесь покоятся тысячи километров, проделанных в топях и миазмах в сторону грязного Востока, здесь покоится прирученный ворон Веселого по кличке Горга, гордая роскошная самка черного цвета, что наблюдала за прибытием машины и ее отъездом и которая не покидала затем свою высокую ветку в течение семи дней, а потом, приняв непоправимое, разбилась вдребезги о землю, даже не раскрыв в падении крылья, здесь покоится неслыханная дерзость этого самоубийства, здесь покоятся друзья и подруги Веселого, мертвые пола мужского и женского, те, которые были реабилитированы, и те, которые не были реабилитированы, здесь покоятся его тюремные товарищи, здесь покоятся его партийные товарищи, здесь покоятся его смертные товарищи, здесь покоятся пули, которые пронзили его еще юную плоть, в то время как он сражался против белых, здесь, покоится упадок духа Веселого, псевдоним которого по-русски означает веселость, которую ничто в дальнейшем не должно было нарушить, здесь покоятся упоительные страницы эпической литературы в исполнении Артема Веселого, здесь покоится прекрасная Марина Кубалгай, с которой у него не хватило времени попрощаться, здесь покоится день, в который Марина Кубалгай перестала верить, что оба они еще увидятся перед смертью, здесь покоится шум колес на железнодорожной стрелке, покрытой льдом, здесь покоится неизвестный, что дотронулся до его плеча после его смерти, здесь покоятся храбрецы, у которых хватило силы пустить себе пулю в рот, когда приблизилась машина, здесь покоятся ночи снежные и ночи солнечные, здесь покоятся человечьи волчьи ночи и паразитические его ночи, ночи маленькой жестокой луны, ночи воспоминаний, ночи без света, ночи неуловимого молчания.

Шейдман не пытался воспользоваться ситуацией. Организм его претерпел метаморфозы, которые осложнили бы его отчаянный бег. Под воздействием зимних радиоактивных туманов длинная чешуя его больной кожи превратилась во внушительную морскую водоросль. Издалека Шейдман походил на покрытый водорослями жернов, на который положили сушиться голову. Он продолжал проборматывать сквозь зубы странные наррацы, доказывая тем самым, что удерживается в состоянии промежуточном между жизнью и смертью, и все же все они были лишены подлинной животной сущности и не проистекали ни из какой истинной физиологической потребности. Этого Шейдмана расстрелять уже невозможно, говорилось часто в кругу праматерей. Он превратился в разновидность гармоники, источающей наррацы, к чему тогда пытаться изрешетить его еще и пулями?

Сыновьям Штерн я никогда не подаю знака, выходящего за пределы обычной вежливости. Несмотря на то что мы теперь соседи, я их не замечаю. Я сожалею об этом соседстве. Они не внушают мне никакой симпатии, между нами нет ничего общего. Совершенно очевидно, что они откармливают свою мать из чисто людоедских соображений. Через несколько недель они выпустят из нее кровь и сварят. Это правда, что существование в основе своей мерзостно, но все же они могли бы это сделать в другом месте.

Девочка подошла ко мне, она шла прямо ко мне, не переставая меня рассматривать, остановив на мне взгляд, в котором сама чернота казалась прозрачной, в котором пылало нечто безнадежно напряженное, более раскатистое, чем крик, она продиралась через толпу, мы были окружены суровой чернью, мы были отделены друг от друга десятками мужчин и женщин, одетых в дырявые куртки и остатки пальто или в платья и поношенное грязное тряпье, казалось почти невозможным продвигаться вперед, такой страшной была давка, было два часа, солнце припекало, запахи рынка становились все тяжелее, гниение скоропортящихся товаров усиливалось, пыль прилипала к живым телам покупателей и дождем осыпалась на мертвые тела мертвых животных, которые в мясном отделе продавались в виде кусков, или ободранных и полуободранных остовов, или в виде упавших на землю и растоптанных кусочков мяса цвета землистой охры и джутового холста, мясо может принимать эти цвета, и здесь оно было именно таким. Дальше, под грязными шатрами, было выставлено старье, в основном утилитарного предназначения, инструменты и домашняя утварь, бесконечно изношенная и которую в последний раз чинили столетия назад. Продавцы назначали свои цены с горловым клокотанием, пронзительными голосами, которые пытались привлечь внимание клиентов своим скрипучим звучанием. Это многоголосие сопровождалось хлопаньем в ладоши, и паузы размечались ударами на импровизированных струнных инструментах, на крышках, бидонах и контейнерах, оно быстро надоедало. Толпе удавалось не обращать на все это внимание, она подчинялась другим правилам, она колыхалась независимым образом, вне всякого ритма, более-менее сомкнуто, создавая в своих недрах основные и второстепенные течения, большие и малые вихри, мощно противодействуя какому бы то ни было неколлективному движению. Чтобы иметь дело с торговцем, надо было жестоко сопротивляться сутолоке, надо было вцепиться в мясной прилавок или попытаться сесть на корточки под прилавок — место, проникнуть в которое было также очень трудно, потому что возле него собиралось большинство нищенствующих перекупщиков, которые пускали, например, в мясном отделе в продажу жирные обрезки и оскребки требухи и жирных обрезок, а в отделе использованных скобяных товаров предлагали половинки гвоздей, кусочки железных скоб, металлические стружки и кусочки ржавчины, собранные со дна банок.

— Вы, безмозглые! Безрассудные! Перед нами простирается земля бедняков, богатства которых принадлежат исключительно богачам, планета обнаженной земли, обращенных в пепел лесов, планета отбросов, целые поля отбросов, океаны, пересечь которые могут позволить себе только богачи, загрязненные игрушками и ошибками богачей пустыни, перед нами города, держателями ключей от которых являются интернациональные мафиози, цирки, где даже скоморохов контролируют богачи, телевизоры, созданные для их развлечения и нашего собственного усыпления, перед нами их великие люди, забравшиеся на высоту величия, которая всегда есть бочка кровавого пота, который пролили или который прольют бедные, перед нами блестящие звезды и ученые знаменитости, ни одно мнение которых, ни одно из сенсационных инакомыслящих высказываний которых не вступает в противоречие с долгосрочной стратегией богачей, перед нами их демократические ценности, созданные для их собственного вечного возрождения и нашего вечного оболванивания, перед нами их демократические механизмы, которые у них в полном повиновении и которые не дают возможности беднякам одержать мало-мальски значительную победу, перед нами мишени, на которые они нам указывают и которые созданы для нашей ненависти, всегда очень изящно, с разумением, которое превосходит наше бедное понимание, с искусством эзопового языка, который сводит на нет нашу культуру бедняков, перед нами их борьба против бедности, их программы помощи промышленности отсталых стран, их программы неотложного спасения, перед нами их бесплатные раздачи долларов для того, чтобы мы остались бедными, а они — богатыми, перед нами их презренные экономические теории, и их право сильного, и их обещания всеобщего благоденствия в будущем, двадцать поколений спустя или двадцать тысяч лет спустя, перед нами их вездесущие организации и их влиятельные агенты, их самопроизвольные пропагандисты, их бесчисленные медиа, их главы семейств, тщательнейшим образом преданные самым радужным принципам социальной справедливости, лишь бы дети их имели гарантированное место на удачливой чаше весов, перед нами настолько хорошо напомаженный цинизм, что один только намек на него, даже без обнажения механизмов его функционирования.

Я родился против своей воли, вы лишили меня моего небытия, вот в чем я вас обвиняю. Мое пробуждение было кошмаром, вот что также является причиной дурного состояния моего духа. Я не переношу звуков барабана Летиции Шейдман и не люблю снова видеть подле нее Соланж Бюд и Магду Тетшке, лагерных ее подруг и вечных соратниц, которые в сложном, ломаном ритме на счет семь, на счет два, затем на счет «тринадцать», поднимали свои тела, словно птицы, пытающиеся подражать другим очень тяжелым птицам, или словно ангелы, которым ничего более не остается, как извлекать выгоду из собственного поражения, чтобы завоевать всеобщее уважение. Вот из этого дикого действа я и вышел, здесь мой исток. Эти не ведающие смерти женщины дали мне жизнь, им я обязан всем, я и представить себе не могу, что можно быть столь неблагодарным, чтобы это забыть, и, когда я говорю эти женщины, я, разумеется, имею в виду вас, тех, кто велел своим ружьям нацелиться на меня, не изрешетив при этом меня пулями; и все же, каким бы ни был мой долг по отношению к ним, я не могу простить вам ни эту первородную минуту, ни судьбу, которую вы авторитарно мне навязали, в то время как сам я не желал ничего иного, как почивать там, где я был, а это значит нигде, вдали от всякой истории. Я вспоминаю без всякой радости о своей первой секунде и первой минуте. Я присел на задницу, покрытую страшными язвами, испытывая ощущение, словно я горю. Кожа на мне отставала и удерживала меня до смешного плохо, я уверен, что моя дерма развевалась вокруг меня плохо сшитыми полотнищами, висящими ремешками, страшной и болезненной бахромой. Вы надели на себя по этому случаю ваши самые красивые платья, украшенные вышивкой, старинные свадебные платья и старые траурные плащи, рукава которых истлели в ваших сундуках уже столетье назад, и мне казалось, что моя кожа не только сучилась где-то вне меня, но находила также свое естественное продолжение в этих тканях, чей запах ячьего жира и кочевьих нечистот и сейчас туманят мне ноздри и приводят в уныние.

Жюли Роршах, она была его подругой по ложу и судьбе, с самого начала его сна, шестьдесят лет тому назад, он не покидал ее ни днем ни ночью и был свидетелем того, как поколебался ее разум, но теперь она не отвечает ему, безумие ее усилилось, возможно, она решила впасть отныне в немоту, и вместо того, чтобы вступить с ним в диалог, она смотрит на тропическую поляну, простирающуюся перед ними, на страшно зеленую и очень красивую траву, с умилением рассматривает она двух слонов, которые к ней приблизились и которые теперь находятся прямо перед ней, дождь заштриховывает их, делая их силуэты почти призрачными, потому что идет очень сильный ливень, и они покачивают своими хоботами, поднимая их время от времени вверх и покачивая головами, и тут, неожиданно, раскрывается отвратительная подробность этой сцены, на лицах слонов страшные раны, ливневый дождь омывает их, я думаю, что когда испытываешь живое чувство симпатии к этим животным, то позволительно говорить о лицах, и это относится ко мне, и когда я здесь говорю я, то я имею в виду в равной степени Жюли Роршах, как и себя самого, дождь реками смывает кровь, на коже их глубокие порезы, образующие четыре квадратных лопасти с верхушки хобота до косматых шишек черепа, некоторые из лопастей тяжело отходят, когда головы приходят в движение, например, на щеке приоткрывается половина щеки, затем мощный кусок кожи возвращается на свое место, затем животное снова начинает шевелиться, товарищ его делает то же самое, хоботы взвиваются к небу и снова опадают, уши хлопают, слои кожи вновь отходят и затем возвращаются на место, глаза выражают мольбу или страдание на языке, который никому не понятен, ливень смывает кровь, обесцвечивает и уносит ручьи крови, и это были картины, что посетили Джимми Югриева в ту секунду, когда он услышал на стеклах шум песка, и которые неожиданно опять пришли ему на память, омерзительный кошмар, дурной день, когда следует всего бояться.

Еще южнее простирается озеро, вода которого горяча и зимой и летом и нездорова. Некоторые ее потребляют, все еще сожалея, что она не остывает, даже если оставить на земле в течение многих часов бак, в котором она содержится. Во рту она омерзительно пенится. На восточном крутом берегу озера нужно пересечь заброшенную, лишенную растительности зону, чтобы попасть в квартал, где живет шаман, известный тем, что он изготовляет мазь, которой он возвращает к жизни мертвых белок и воскрешает выдр. Как только он их воскрешает, он съедает их. На южном берегу находится то, что осталось от завода, атомный реактор которого горит вот уже триста шестьдесят два года. Если продолжить путь на юго-восток, то попадешь на участок, который в прошлом занимал большой пассажирский вокзал и множество железнодорожных путей. В подвале, который был обустроен позже, можно действительно увидеть одиннадцать или двенадцать метров шпал, идущих от стены к стене. Он представляет собой сводчатый зал, в котором собираются газы, нарушающие психику. Когда бродяги находят себе там на ночь пристанище, нередко им приходит в голову шальная мысль начинать соитие уже с вечера, даже еще не познакомившись. Затем они друг друга пожирают. Дальше расположены цистерны, где гниет жидкость, которую некоторые старухи используют как шампунь. Как только этот квартал остается позади, возникает улица Убеленных Небес. Если пройти ее по всей длине, то попадаешь в квартал, где живут сыновья Штерн, которые откармливают свою мать, чтобы ее съесть. За улицей Убеленных Небес, если пройти мост, который часто называют Буффало, находится тигровая ферма, попасть в которую можно только в снах. Тигры эти белые, красоты немыслимой. Они находятся под стеклом в земле. Они ходят взад и вперед, задрав головы, в то время как своими хвостами они нервно хлещут себе бока. Они ждут, пока стекло не провалится под тяжестью прогуливающегося.