Малые ангелы

В книге впервые в переводе на русский язык публикуется один из романов Антуана Володина, создателя особого направления в современной французской литературе, которому он сам дал имя пост-экзотизма. Роман "Малые ангелы" (2001), отмеченный рядом литературных премий во Франции, считается одним из наиболее программных произведений писателя.

Жанры

Рейтинг LiveLib

3,7

47 оценок

5
30%
4
32%
3
23%
2
13%
1
2%

Ваша оценка

Прочитали 51Хотят прочитать 57

Рецензии

Sandriya
10 апреля 2021
Сущности во мраке
Постмодернизм - он и в Африке постмодернизм: логику, прямолинейность и буквальность высказываний здесь встретишь редко, если вообще удастся повидаться. Вот только метафора, иносказание, аллегория им же рознь - может быть инсайт, а может и обычная затуманенность, поток сознания... Кстати, всегда смущала эта формулировка, ведь подразумевает она поток неосмысленного, скорее продукта бессознательного, нежели того, что было обдумано и переварено, лавину ассоциаций и образных описаний того, что имеется внутри, являясь не переработанным и непроработанным. Вернее говорить о потоке бессознательного, которое отлично иллюстрирует, например, Антуан Володин.

Я называю наррацами те романические мимолетности, в которых запечатлеваются ситуации, эмоции, волнующее столкновение между памятью и реальностью, между воображением и воспоминанием.
"Малые ангелы" изначально кажутся зарисовками о жизни людей, сиречь, существ вне обыкновенного мира, один из которых нуждается в наладчике слез, разучившись плакать, другой передает на бумаге свои размышления о вымирании человечества и собственной личности, отрицая при этом смерть, третий принимает себя за посланника с миссией наблюдения за миром... Но с каждой строчкой обычные ситуации начинают набирать все больше гротеска, а часто и абсурда, как кажется по началу, когда старухи высиживают в постели своего внука, коллега не верит в существование своего сотрудника, а в доме для престарелых на фоне революций и разрушения мира творятся дивные дела. Вот только не все так просто - мое озарение привело к осознанию этого произведения как полного странно рожденных, возможно, не соответствующих задумке автора, но понятых мною именно так, метафор.
49 ангелов - это один сгусток энергии "души". Каждый из них - это то, что было, что есть и что будет - здесь, за гранью и вне любых плоскостей. Все женщины, все мужчины и старики - ипостаси единого, разные ракурсы одного, будто альтер эго, проявляющиеся то в бездомном сумасшедшем, то в храброй женщине, демонстрируя то архетип Великой матери, то собственную детскую часть - практически все время меня не покидало ощущение, что я читаю исповедь Володина у психотерапевта - и психотерапевт мелькнул на страницах, и желание избавиться от шизофрении сложилось из букв...
Выбрасывание из подсознания, удержание между жизнью и смертью, поглощение в метафоре о съедении женщиной героя от чьего лица ведется речь, откармливание матери из людоедских побуждений как образ корыстных мотивов человечества, принятие другого мужчины за своего, как способ утешиться в иллюзии, приведение в движение своих внутренних миров, как попытка пробудиться ото сна, дабы наяву выразить накопленное внутри, буквальные попытки передать собственное видение мира, как чисто человеческая черта навязывания своей точки зрения, прогулки с ребенком по развалинам мира, иллюстрирующие необдуманность деторождения большинством, ситуация с привычным голубиным плохим поведением, принятым за намек на жертву заговора и шпионажа, как выражение качества "только повод дай", присущего так многим, потери волос и одежды, а на самом деле лоска и стереотипов... Все это иносказательность, которой не мешает множество обличий как персонажей единого их переплета - подразумеваемого одного героя. В нем собраны схожие и противоречащие штрихи личности - страх утратить счастье, которое ждал уже не раз из воплощения в воплощения тысячи лет, а мог лицезреть, когда везло, при совпадении снов; шаманская экзальтация, пробуждающая глубинные пласты энергии и духа; понимание жизни, как нахождения внутри своих или чужих, как повезет, снов; осознание странного в качестве формы красоты, когда она утратила надежду; потеря понимания себя - одета, способна воображать, но сохранности функционирования тела - на автомате многие движутся в существовании своем; "самооплодотворение", выраженное в совокуплении частей, будто отдельных организмов - т.е. мы сами делаем себя, выбирая, что будет составлять нашу суть; знание о собственном месте в мироздании, подвластное немногим, - "совсем не та ко мне приходит, мне руки на плечи кладет и у другой меня крадет..."; столкновение с нравственной летаргией, поглотившей, будто трясина, большинство из нас...
Но много ли, один ли - всегда имеется место воспоминаниям: "здесь покоятся" вовсе не о кладбище физическом, а о том, что в голове хранит в памяти живых, ушедших, мертвых и остающихся, и целостности, достигаемой при помощи любви: любви к себе, когда "кожа больше не заграждение, когда оба организма порвались один о другой и срослись"...

Во всяком случае, — заключил он, — уже больше ничего и не было, в любом случае что-то надо было вновь возрождать.

Читать далее
75 понравилось
0
403
strannik102
8 апреля 2021
Литературные ФРИКаделькИ и другие изысканные «невкусности»
Борт глайнера «Амальтея»
Штурманская рубка. Мерно в полумраке мерцают мониторы, тихонько попискивают зуммеры навигационной системы, успокоительно зеленеют сигнальные огоньки, негромко звучит довольно необычная, скорее странная для XXII века музыка. В кресле в неудобной, какой-то изломанной м ё р т в о й позе с задумчивым и слегка потусторонним выражением лица расположился дежурный навигатор; одной рукой он держит кружку с ароматным кофе, а другой бумажную книгу. Входит капитан «Амальтеи», навигатор делает неуклюжую попытку встать, но капитан машет рукой и присаживается рядом.
Дальше больше
- Эк тебя расколбасило! Что это ты весь такой перековерканный и буквально сам не свой — просто зомби какой-то, а не штурманец (капитан вопрошающе смеётся). И что это ты такое слушаешь?.. Какая необычная мелодия, её в полном смысле и мелодией не назовёшь, порой всё это напоминает просто смешение разных звуков…
Да вот пытаюсь в себя прийти (навигатор ответно натужно и слегка напряжённо смеётся): книжицу тут одну прочитал ненароком, честно говоря, думал, что вообще с ума сойду или и в самом деле превращусь в нежить какую-нибудь. Либо я совсем ничего не понимаю в литературе наших предков, либо это книга такая… странная. Ну и вот, навеяло настроение, даже музыку соответствующую нашёл (показывает капитану капсулу от микрофильма, на ней написано Pink Floyd «Atom Heart Mother») — это всё с той самой старинной станции, которую мы пару недель назад обнаружили. Оказывается, что хотя музыка удивительным образом подходит этой заковыристой книге — такая же психоделическая и странно сконструированная, отсылающая слушателя туда же, куда направляет его книга, т.е. в абсолютную абстракцию и алогичность, — однако написаны они в разные времена — музыка сочинена во второй половине века XX, тогда как книгу написал человек уже из XXI столетия — впрочем, если считать разницу в годах, то набирается всего ничего, три десятилетия. Вот и сижу, отмокаю и оживляюсь (опять смеётся, на этот раз уже более свободно).
А что за книга-то? Ну-ка, ну-ка, — капитан берёт небольшой книжный томик в руку, неспешно несколько раз перелистывает, ненадолго останавливаясь то в одном месте, то в другом, после чего хмыкает и с явным удивлением крутит головой, — да уж, действительно, записки сумасшедшего…
Вот и я — и головой крутил, и хмыкал, и всё пытался понять, что здесь к чему, и о чём. Пока не поймал себя на том, что сижу с отвисшей челюстью и тупо пялюсь пустым взглядом в обзорный носовой экран — ну и сразу принялся за реанимацию (улыбается и отхлёбывает кофе). Кстати, а в конце книги обнаружил ещё и вот этот листок с распечаткой текста отзыва на неё — пишет какой-то Strannik102, видимо такое было имя у человека в виртуальных пространствах, все они тогда были повёрнуты на сохранении тайны своего «Я». Хотите глянуть?..
Капитан читает текст, обнаруженный навигатором в книге Антуана Володина, французского писателя начала XXI века:
Летела над морем стая напильников.

Внезапно один напильник резко спикировал вниз и, естественно, бульк! — утонул.
Стая снизилась, кружится над этим местом. Потом вожак говорит:
— Ладно, полетели, все равно он без ручки был.
(типа анекдот)
Не раз уже упоминал о том, что не слишком большой любитель и, соответственно, ценитель литературы абсурдистской и абстракционистской, постмодернистской и прочей выпендрёжно-вызывающей. Хотя какое-то количество книг такого рода в багаже имеется, начиная от «Атласа, составленного небом», переходя к паре произведений О’Брайена и заканчивая совсем недавно прочитанным Хармсом — это то, что без дополнительных поисков само всплыло в памяти. Ну и теперь вот в этот перечень добавился ещё один пунктик.
Возможно, причина такого отношения кроется в логическом складе ума. И потому всё малопонятное и труднообъяснимое вызывает оторопь, отторжение, сопротивление и прочие реакции негативистского толка. Ведь трудно понять в рамках логики то, что сконструировано вне этих рамок; треугольных квадратов и круглых прямоугольников не бывает (хотя бывают разного рода иллюзии — см. Приложение). Привык, что чтение литературы должно либо доставлять удовольствие эстетическое, либо становиться пищей для ума. А если ни того ни другого в книге не встречаешь, то начинаешь ловить себя на мысли — а нахуа оно было тебе нужно?
Какие-то такие мысли мелькали в голове примерно первую треть объёма читаемых «Малых ангелов». Бурчал, ворчал, чертыхался и резкими росчерками делал на листке бумаги пометки, касающиеся особенностей книги. Депрессивная, упадническая, негативистская, пессимистическая — терминами подобного рода можно было заполнить бумажный прямоугольник формата А4 без всяких натяжек. Тем более, что термины эти и придумывать не нужно было — можно набрать требуемое количество соответствующих прилагательных от самого Володина, ибо все его описания мира и каких-то жизненных ситуаций складывались именно в мрачных постапокалиптических тонах и выражениях, и картина мира однозначно складывалась гниющая, помоечно-свалочная (опять же, для желающих есть картинки в Приложении). И в голове мелькало и пузырилось что-то маловнятное о конце литературы, о разрушении формы и размывании содержания, о творческой анархии и литературном фрикачестве.
Тем более, что такому восприятию способствовали невнятица содержательных эпизодов и закладываемых смыслов (каких?) и вольное обращение с временем, когда автор оперирует то неделями или временами года, а то вдруг миллиардолетия мелькают — т.е. основа основ — Что? Где? Когда? — оказалась разрушенной до основанья. А что затем? Если следовать известной песне (см. Приложение), то далее должно быть «мы наш, мы новый мир построим…», однако Володин никаких вариантов конструкции чего-то нового из деструктурированных остатков старого не предлагает. Простая констатация разрушения всего и вся — вот это в его книге содержится совершенно точно. И ты постепенно всё больше подпадаешь под власть прочитанного и заражаешься и этим упадком, и этой недожизнью и полусмертью, и начинаешь буквально костенеть в зомбическом оцепенении…
И уже не думалось, что как-то что-то изменится. Однако… Однако тут нужно вернуться к мыслям о литературной форме. Потому что как раз таки с владением словом, с управлением словесной формой, с отчётливо выраженным изяществом литературного языка у Володина оказалось всё в порядке. И вот эта его вольность и свобода пользования именно литературным языком, лёгкость и точность формулировок как раз и обеспечивают уже отмеченную депрессивную мрачность и угнетённость, погибельность и бесперспективность, постапокалиптичность и посткатастрофичность. Т.е. всё это ощущение, возникающее при чтении книги, совсем неслучайное, возникающее вовсе не от неумения автора выразить свои мысли, а вполне осознанная цель, достигаемая Володиным как раз при помощи всех упомянутых (и неупомянутых тоже) литературных приёмов. Конечно же, что-то тут концентрируется и центрируется Володиным (например, то же сгущение мрачно-негативистских прилагательных, или картины полуразрушенного недосдохшего пока ещё мира, в котором происходят все действия и происшествия).
И поскольку мир наррацев (см. дальше) иллюзорен и переменчив, сонлив и хаотично метаморфозен, то попытаться воплотить и сотворить такой мир может только тот, кто сам чувствует себя населенцем, ощущает себя жителем этого мира — автор книги Антуан Володин безусловно и сам так ощущает наш реально-ирреальный мир и стремится и нам передать вот это своё ощущение… а может быть, з н а н и е о том/этом мире, о его кажущейся материальности и обманчивой плотности. И тогда остаётся совсем один маленький шаг для ощущения=понимания истинной сущности того/этого мира, о его искусственности и подчинённости, вторичности и матричности… Но об этом чуть ниже, ниже…
А эта неразбериха с главным героем (он же рассказчик) — ведь каждый отдельный эпизод сообщает, что сейчас в качестве «Я» имеется ввиду совсем не тот персонаж, которым был этот «Я» прежде, и так происходит практически все 49 мини-рассказов=картин=эпизодов-наррацев (так называет их сам автор). Т.е. мало того, что мы не понимаем до конца, что именно происходит — мы не знаем, где и когда это совершается и кто нам об этом рассказывает. Конечно, всё-таки в качестве главного рассказчика вроде бы выступает некий Вилл Шейдман, подвизавшийся на ниве рассказчика наррацев как раз как бы в обмен на постоянно недосовершаемую и откладываемую казнь — и тут можно при желании потянуть ниточку мыслей о его роли как бы типа творца (да, вот так, не с заглавной Т, а с маленькой — творца), однако к концу романа и этот персонаж сдувается, тоже заявляя о том, что и он не он. Но в контексте сказанного выше о качественной литературной форме книги и плюс с учётом того подсознательного неосязаемого последействия текста на читателя становится неважна персона рассказчика — важен тот внутренний, зачастую неосознаваемый резонанс, который обычно возникает при чтении книг такого рода.
Конечно же, некоторое внимание привлекла непременно российская адресация мест действия, а именно Сибирь с невнятной локацией — дураку понятно, что распад и крах человечества и всего человеческого в людях должны происходить именно в России — а где же ещё! Тут же у нас всё на самогоне с самосадом построено, медведи в ушанках на балалайках играют, мужики в канавах пьяные валяются и всё прочее — сплошная гниль! Ну, так мы и так всё знаем, чего нам из франциев-то указывать, вы там у себя с обилием полов разберитесь, а то не поймёшь, кто кого каким образом пользует… (сарказм закончен).
А вообще, конечно, в голову пришли самые разные хитромудрые мысли, причём, кажется, никак напрямую с книгой не связанные, но опосредованно вызванные, спровоцированные именно ею — например, отчётливо (и не в первый раз) подумалось, что мир вообще подобен некоей чрезвычайно сложной игровой программе, которую смастерил и запустил некий Высший Игрок-Программист, и всё происходящее в мире, включая нашу так называемую свободную волю и свободу выбора, на самом деле предопределено командами Матрицы, и что постепенно Игра подходит к своему логическому концу, а дальше либо всё начинает повторяться по кругу (как на это намекает книга), либо просто упрётся в надпись Game over...
А если кому-то мои размышления о Матрице и матричности мира покажутся надуманными и искусственно притянутыми (хотя сам я всё чаще и больше склоняюсь к варианту, что так оно и есть и это почти на грани веры/знания), то вот и прямое упоминание о Матрице, сделанное в книге Антуаном Володиным (наррац 47):

Глория Татко повернулась, она шла всего на пять или шесть метров впереди меня, но ей надо было сделать усилие, чтобы добросить до меня, сквозь рычание огня, разборчивые слова. Поторопись! — крикнула она механическим, отвратительным голосом. — Ускорь шаг, если ты хочешь вовремя попасть в матрицу!.. медведицы вот-вот разродятся, они уже корчатся от боли!..
И далее ещё раз, там же:

Я слышал медведиц, я слышал голос Софи Жиронд. Я не знаю, что она говорила, я не знаю, с кем она говорила. Было уже слишком поздно пройти сквозь дверь и выйти, будь то в матрицу или на свободный воздух. О, малыш… — вздохнула Глория Татко. Я развернулся в ее сторону, чтобы подойти к ней, я ее не увидел, я позвал ее, она не ответила. С этой стороны небо было черное, беззвездное. На нем уже более ничего не светилось.
*
Капитан задумчиво похмыкал и решительно сунул книжку в карман, — почитаю на досуге…
Приложение
Вывернутый куб
Треугольничек
Лесенка «всё время вниз»
Пирамидка
Ещё один невозможный кубик
Многокаэдр какой-то
Кольцо Мёбиуса
Депрессивный мир №1
Депрессивный мир №2
Депрессивный мир №3
Депрессивный мир №4
Депрессивный мир №5 (Матрица)
Депрессивный мир №6
и т. д.
Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим…
(Интернационал)

Читать далее
45 понравилось
0
372
Chagrin
23 апреля 2015
Антуан Володин -- создатель и единственный представитель жанра "пост-экзотизм". Говорят, это название возникло тогда, когда один из журналистов спросил автора: а к кому он сам себя причисляет. Ни к кому себя Володин причислять не хотел, вот и родился этот самый "пост-экзотизм". Если меня спросят, что же это такое, дать четкий ответ будет сложно. На основании одной прочитанной книги (и благодаря подсказкам переводчика), могу сказать, что книги Володина строятся на основе сказаний , "наррацев", рассказанных одним из героев.
В "Малых ангелах" таким сказателем был Вилл Шейдман, существо, рожденное старухами-революционерками, шаманками, ставшими бессмертными в ходе опытов. Они вшили его из лоскутов ткани, вдохнули в него жизни и попытались вложить в его голову революционные идеи, но Вилл Шейдман пошел по своему пути, став контрревелюционером, он возродил капитализм и эксплуатацию рабочего класса. За что старушки его поймали и приговорили к смерти. Приговор свой в действие они не привели, но решили сделать Шейдмана вместилищем своих жизней: отныне он должен рассказывать истории жизни других людей (и не только людей), для того, чтобы они заполнили образующиеся пустоты в памяти бабушек.
Что это за истории? В каждой из них Вилл Шейдман сливается с очередным "малым ангелом", героем этой истории, рассказывая историю от первого лица. Какие из них происходили на самом деле? Какие из них были выдуманы? Какие являются сном? Галлюцинацией? Нет четких границ. Истории же, на первый взгляд, не связные, в конце концов выстраиваются в более-менее общую картину. Во многих присутствуют одни и те же герои.
Фоном этих историй служит постапокалиптический мир: руины, деградирующее общество, человечество, разучившееся размножаться, представляет собой вымирающий вид. Временами вспоминаешь Зону "Пикника на обочине" и, я думаю, что Стругацкие все же оказали свое влияние на Володина, известно, что он их переводил на французский язык.
Сам Володин говорил, что его литература -- это иностранная литература на французском языке. Сложно говорить о том, так ли это, читая его в переводе, но, порой я забывала о том, что читаю француза и представлялось, что книгу эту написал какой-то советский автор.
И в предисловии и в послесловии (книга сама не велика, но эти две части занимают значительное место) много внимания уделяется теме революции в произведении. Но для меня, почему-то, эта тема прошла совсем мимо. На первом плане у меня остался вот этот странный, зыбкий мир, где ты стоишь, смотришь в окно, а закрыв глаза, попадаешь в чей-то сон. Где приходит зима остаешься взаперти, потому что наружу не выйти, не выживешь, да и в помещении выжить мало шансов, люди дичали, ели друг друга. На самом деле, сложно описать все. Это как рассказывать о том, что ты видишь на картине художника-абстракциониста. Ты можешь рассказать о том, какие эмоции у тебя вызывает картина, но будет ли толк, если ты расскажешь о всех кляксах и мазочках? Так же и тут, могу рассказать об эмоциях: я поражена, я в восторге. Книга странная, свежая, совершенно не обычная. И, совершенно точно, не для всех. Если вы любите чтобы все было понятно, прямолинейно и четко, вам точно не сюда.
Читать далее
33 понравилось
10
329