Русская культура перед вызовом постмодернизма

Как известно, Запад имеет три культурных источника: римский правовой порядок, греческий логос и иудео-христианскую духовность. Причем со временем последние две составляющие слабели и уступали место первой, принимающей секуляризированно-рационалистическую форму, «нейтральную» в духовно-ценностном отношении. Напротив, в России православие оказалось хранителем греческого и христианского заветов, причем в слитной форме, в которой греческое утрачивало всякие следы язычества. Сегодня принято вспоминать формулу старца Филофея: «Москва — третий Рим» — и вкладывать в нее претенциозно-мессианский смысл, который одни с порога отвергают, другие берут на щит. Но Пушкин видел в России не третий Рим, а второй Рим — православную цивилизацию, имеющую общие корни с Западом и равновеликую ему. Вот почему он смог, отстаивая самобытность и достоинство России, не впадать в грех этноцентризма и почвенничества и сохранять наследие европейского Просвещения не в качестве целиком заимствованного продукта, а в качестве завещания греческой античности и христианства, равно переданного и первому, и второму Риму.

Все дело в том, что проблему российской самобытности, своеобразия национальной судьбы и характера Пушкин решал не в этнографическом ключе, а в цивилизационном. Западу как «первому Риму» он противопоставил не романтизированный этноцентризм, а православие как равновеликую цивилизационную традицию, восходящую ко «второму Риму» — Византии. Как и у всякого настоящего поэта, у Пушкина было много языческой впечатлительности — всего того, что эстетически откликается на зов родной речи, пейзажа, народного предания и героических легенд. И все же по большому счету он решал проблему русской судьбы и характера с иных позиций. Он эстетически раскрыл нашу специфику как православную, а характер народа, с его великим смирением и долготерпением, в которых он усмотрел проявление не рабства, а духовного достоинства, — как православный характер. Стоит лишить российскую государственность православной основы, и она автоматически становится тоталитарной либо рассыпается вовсе.

Только православие сообщает нашей государственной дисциплине специфические духовные источники, поднимает и облагораживает ее. Только православие придает долготерпению народа высший смысл и знак личного достоинства. Но православие не только облагородило российскую государственность. Оно открыло возможности творчески интегрировать западное Просвещение, переработать его в свете адаптированного греческого канона.

Со времен реформ Петра I Россия оказалась разделена. Деление на верхи и низы, властвующих и подвластных, имущих и неимущих существовало всегда. Но переворот Петра I придал этому делению характер цивилизационного раскола. Верхи стали западниками, низы превратились в униженных и оскорбляемых автохтонов. Вместо единой национальной культуры появились две культуры, и нация оказалась расколотой. Отныне расколотые части удерживались вместе уже не кодексами и нормами культуры, а обручем государственности. Петр I выступил одновременно и как разрушитель национального единства на уровне культуры, и как его созидатель — на уровне государственности.

Рыночный предприниматель — это своеобразный экономический бихевиорист, не интересующийся содержанием «черного ящика» производства; он подсчитывает издержки-«входы» и прибыль-«выходы», остальное ему по большому счету не интересно, если бы прибыль могла формироваться как-то помимо собственно производственного процесса например, в рамках спекулятивно-ростовщических игр, он бы вообще не организовывал производство и забросил бы микроэкономику как неинтересное занятие. Как мы знаем, сегодня именно так он зачастую и поступает.

В терпении своем мы утверждаем торжество вечного над временным и суетным; терпеливые получают в награду вечное. Это контрастирует с установками западной культуры, поощряющей эгоистическое нетерпение человека, неустанно меняющего свои морально эталоны, моды и вкусы. Поэтому же в русской картине мира природно-космическое стоит выше чисто человеческого, социологического.

Русский социум смотрится в космическую вечность, находя там непреходящие образцы гармонии. В этом смысле вся российская урбанизация носит печать какой-то девиантности, грехопадения. В городе человек утрачивает связи с космосом и начинает жить суетно, под знаком изменчивых и прихотливых образцов. Вот почему и в классической русской литературе XIX в., и в «деревенской прозе» 60–80-х гг. воспевается сельский житель как носитель устойчивых ценностей и непреходящих эталонов, отражающих космическую гармонию.

Почему именно США сегодня выступают в роли проводника рыночных начал и претеснителя просвещения? Прежде всего потому, что с 19 года, когда США вышли из системы обязательности золотого эквивалента и стали просто «печатать доллар», они получили возможность дарового присвоения продуктов чужого труда во всем мире.

Разумеется, для этого им понадобилось подкрепить не наполненный реальным экономическим содержанием — трудом американской нации — доллар системой силовых аргументов геополитического, военно-стратегического и т.п. толка. Мир оказался поставленным в такое положение, когда он был вынужден оплачивать инфляционистские эмиссии доллара, отдавая за пустые знаки денег реальное богатство.

Система «второго мира» во главе с СССР находилась вне такого рода обязательств, что делало доллар не вполне ликвидной, «региональной» валютой. Ситуация резко изменилась поле крушения СССР. На месте протекционистских пространств стало стремительно формироваться пространство глобального «открытого общества», т.е. общества, ничем не защищенного от вторжения паразитарной валюты. Ясно, что такое «рыночное общество» живет по большому историческому счету в долг и более всего озабочено тем, чтобы сроки расплаты не пришли, или пришли как можно позже. На это и направлен проект однополярного мира по-американски. Однополярный мир — это на самом деле одновалютный мир, в котором доллар выведен из нормальной экономической конкуренции и навязывается всем внеэкономическими средствами.

Если бы «рынок» в самом деле выступал как система справедливого эквивалентного обмена, его США не потерпели бы. Но рынок стал эвфемизмом, прячущим «право» США приобретать за фальшивую (экономически пустую) валюту реальные мировые богатства. Все это означает, что американское общество оказалось не в силах следовать творчески трудному проекту постиндустриального общества или что его стратеги решили, что те безответственные обещания, которые американская демократия раздала своим потребителям, оплатить сегодняшними возможностями постиндустриального общества пока что заведомо невозможно. Следовательно, массовую «американскую мечту» предстоит удовлетворить на ином пути — на пути силового перераспределения планетарных ресурсов в свою пользу и превращения тем самым американской нации в новую «расу избранных», которой никакие нормы и ограничения не указ.