Русская культура перед вызовом постмодернизма

Как известно, Запад имеет три культурных источника: римский правовой порядок, греческий логос и иудео-христианскую духовность. Причем со временем последние две составляющие слабели и уступали место первой, принимающей секуляризированно-рационалистическую форму, «нейтральную» в духовно-ценностном отношении. Напротив, в России православие оказалось хранителем греческого и христианского заветов, причем в слитной форме, в которой греческое утрачивало всякие следы язычества. Сегодня принято вспоминать формулу старца Филофея: «Москва — третий Рим» — и вкладывать в нее претенциозно-мессианский смысл, который одни с порога отвергают, другие берут на щит. Но Пушкин видел в России не третий Рим, а второй Рим — православную цивилизацию, имеющую общие корни с Западом и равновеликую ему. Вот почему он смог, отстаивая самобытность и достоинство России, не впадать в грех этноцентризма и почвенничества и сохранять наследие европейского Просвещения не в качестве целиком заимствованного продукта, а в качестве завещания греческой античности и христианства, равно переданного и первому, и второму Риму.

Все дело в том, что проблему российской самобытности, своеобразия национальной судьбы и характера Пушкин решал не в этнографическом ключе, а в цивилизационном. Западу как «первому Риму» он противопоставил не романтизированный этноцентризм, а православие как равновеликую цивилизационную традицию, восходящую ко «второму Риму» — Византии. Как и у всякого настоящего поэта, у Пушкина было много языческой впечатлительности — всего того, что эстетически откликается на зов родной речи, пейзажа, народного предания и героических легенд. И все же по большому счету он решал проблему русской судьбы и характера с иных позиций. Он эстетически раскрыл нашу специфику как православную, а характер народа, с его великим смирением и долготерпением, в которых он усмотрел проявление не рабства, а духовного достоинства, — как православный характер. Стоит лишить российскую государственность православной основы, и она автоматически становится тоталитарной либо рассыпается вовсе.

Только православие сообщает нашей государственной дисциплине специфические духовные источники, поднимает и облагораживает ее. Только православие придает долготерпению народа высший смысл и знак личного достоинства. Но православие не только облагородило российскую государственность. Оно открыло возможности творчески интегрировать западное Просвещение, переработать его в свете адаптированного греческого канона.

Со времен реформ Петра I Россия оказалась разделена. Деление на верхи и низы, властвующих и подвластных, имущих и неимущих существовало всегда. Но переворот Петра I придал этому делению характер цивилизационного раскола. Верхи стали западниками, низы превратились в униженных и оскорбляемых автохтонов. Вместо единой национальной культуры появились две культуры, и нация оказалась расколотой. Отныне расколотые части удерживались вместе уже не кодексами и нормами культуры, а обручем государственности. Петр I выступил одновременно и как разрушитель национального единства на уровне культуры, и как его созидатель — на уровне государственности.