Среди милых москвичей

Весна. Какое звучное, лиричное и просто-напросто волшебное слово. Вот и рассказчик отметил, что первые признаки прихода ожидаемой чудесницы разбудили в первую очередь поэтов, которые «строчат на чём свет стоит мадригалы, дифирамбы, приветственные оды, баллады и прочие стихоплётные штуки», воспевая то, что совсем скоро обрушится на их охваченные дурманом головы, и не сказать что эти работы были так уж хороши, но какая разница, ведь «сердца полны самых сладких предчувствий», даже высмеивающий эти излияния сказчик признался в том, что и его посещают мысли подобного толка, да и жена его вон у окна всё стоит, а тёща посматривает ну очень подозрительно... Пока же люди изнывают, природа оживает, везде «приготовления, хлопоты, бесконечная стряпня», вот-вот зелёная травка явит себя, деревья отличаются бодростью, небо – чистотой... Нет, это всё прекрасно, конечно, но право, есть у всего этого и другая сторона, и именно о ней автор и решил рассказать. О, ему было что сказать.

«Весна желанная гостья, но добрая ли? Как вам сказать...». На улице сыро, уныло. Все болеют. Люди млеют от любовных переживаний, им вторят коты со своими ночными концертами. То солнце светит, то дождь льёт, и это ещё можно было бы стерпеть, если бы не она – грязь. «Грязь по колена. Грязь бурая, вязкая, вонючая», – и никуда ты от неё не спрячешься, голубчик, она вездесуща, в её лапах оставляешь «не только калоши, но даже и сапоги с носками», всё хлюпает, чавкает, затягивает, и куда уж там любоваться проклёвывающейся зеленью и наслаждаться птичьей трелью, когда тебя может поглотить очередная лужа. Так что радуются одни только поэты, получается, потому что у молодых экзамены, у взрослых свои проблемы, да и на улицу выходить вот вообще не хочется, лучше уж потерпеть, потому что рано или поздно это пройдёт, и ворвётся Она во всём своём тёплом и сияющем великолепии... только эта мысль и успокаивает. Поэтому «какая бы она ни была, но ждут её с нетерпением». А как иначе.

Читала рассказ и тонула – ха! – в воспоминаниях о том, как в детстве выгуливала по утрам соседскую колли, собаку чрезвычайно воспитанную, которая в прямом смысле этого слова впадала в ступор, когда её изящные лапки покрывались слоем грязи, а весной они всегда покрывались, пусть она и была очень аккуратной дамой. Про свои перемещения по городу – большому и асфальтированному, но... ну да, это “но” – я и вовсе молчу, это был тот ещё квест, я в отчаяние как моя пушистая подружка не впадала, но злилась, о, как я злилась! Злился и Антоша Чехонте в своих письмах, ох уж эти его едкие высказывания об очередном городе N и всей этой кошмарной грязи (о городе, где я родилась, он тоже писал). «Теперь иные времена, иные нравы, иная и весна», – к счастью... у меня так весна теперь и вовсе во всех смыслах другая. Но я всегда буду вспоминать с любовью те славные прогулки, потому что да, грязи было очень много, но мы с милой Зарочкой научились проявлять сноровку, после чего наслаждались бегом и играми, ведь весна!.. Весна.

Стремление Чехова в своих рассказах отразить все оттенки российской действительности конца позапрошлого века привело молодого (21 год!) писателя в само «гнездо разврата» - музыкально-увеселительное заведение «Салон де варьете» на Большой Дмитровке. Точнее, по меткому выражению извозчика – «Солёный вертеп», это гораздо ближе к сути описываемых Антоном Павловичем реалий.

Описание этого самого Salon des varietes вряд ли возбудит желание туда зайти… Скорее, навсегда отобьёт охоту наведываться в подобные заведения. Чехов беспощаден в сатирическом изображении происходящего там.

Масса мужчин (обязательно, подвыпивших, ибо трезвым там находиться глупо и бессмысленно) «снуют, мнутся, слоняются из угла в угол, как будто бы чего-то ищут...» Описание дам, присутствующих в салоне удручает – «Декольте ни одной: и платья нет, и... груди нет. А какие чудные имена: Бланш, Мими, Фанни, Эмма, Изабелла и... ни одной Матрены, Мавры, Палагеи! Пыль ужаснейшая! Частицы румян и пудры, пары алкоголя взвешены в воздухе... Тяжело дышать, и хочется чихнуть...» Звучат пошлые разводки потасканных девиц , чтобы вынудить кавалеров купить им угощение – «Угостите сперва чем-нибудь!!»

Конечно, как писателю, Чехову интересно наблюдать и описывать образы мужчин, пришедших развлечься. Самые разнообразные типажи, по большей части пьяные, грубые, ведущие себя беспардонно.

«В зале гвалт... Аплодируют всякому, кто бы ни появился на сцене... Канканчик бедненький, плохонький, но в первых рядах слюнотечение от удовольствия...» В общем-то, пошлая, унылая попытка копирования знаменитых французских кабаре. На российский провинциальный манер. И мужчины, пьющие рюмку за рюмкой водку.
Что ещё может поведать Антон Павлович об этом вертепе?!...
«Гремит венгерский оркестр. Какие все эти венгерцы карапузики, и как они плохо играют! Конфузят они свою Венгрию!...

• Царапнем, Коля? Пей, Мухтар!...
• Не могу, Иван Иваныч! У меня порок сердца!
• Плюнь! Ничего твоему пороку не поделается, ежели выпьешь!

Антон Павлович короткими зарисовками делится с читателем бессмысленными и беспощадными картинами российского разгула и разврата, каким-то пьяным, душным, пыльным, потасканным… Далее всё тоже – «шум, гвалт, крик, писк, канкан… Духота страшная…»

Фраза – «Как приятен выход! Будь я содержателем Salon des varietes, я брал бы не за вход, а за выход...»

Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 444

«Говорят, что теперь девятнадцатое столетие. Не верьте, читатель», – а как верить, когда люди наслаждаются зрелищем, которое не должно вызывать радости и удовольствия, но – смотри-ка... Красочные афиши, сверкающие бинокли, звон монет. В роскошных каретах и санях приехала целая толпа, и вот все эти люди сидели, кутались в соболей и лисиц – и сгорали от нетерпения. Шум, смех, гвалт. С каким-то совершенно нечеловеческим – или как раз человеческим?.. – чувством смотрела публика на деревянные ящики, в которых, дрожа от страха, голода и боли сидели те, кто, умерев, должны были порадовать человеков, ведь это так весело – смотреть, как с особой жестокостью убивают живое существо, которое и защититься-то не может. Все ликовали. Все, кроме маленького гимназиста, который не мог сообразить, что вообще такое тут делается и, самое главное, для чего, за что получил нагоняй от матери, ибо смотри, глупый ты птенец, наслаждайся, обогащайся... ожесточайся.

Один ящик, второй, третий. Первый волк попытался убежать, как и второй, третий же даже на лапы подняться не мог, таким слабым и разбитым он был, что очень возмутило народ, ибо чего это серый тут разлёгся, належался уж небось за эти недели в тесной клетушке, беги уже, проливай свою кровь, издыхай. Публика неистовствовала, причём с каждым новым трупом всё сильнее и сильнее, их начало возмущать, что животных режут как-то слишком быстро, в идеале жертву нужно гонять как можно дольше, борзые чтобы покусали, кони – истоптали, а потом уже и заколоть можно, если будет что закалывать. Чего публика хочет, то публика получает: самого большого зверя дали-таки разорвать гончим для эффектной зрелищности, а лисичку, маленькую и пушистую лисичку... впрочем, хватит. Возмущение общественности сыграло роль, больше публичная травля не проводилась, но тут ключевое слово “публичная”, и пояснять это не нужно. «Не шутя, осрамился человек перед волками», – а больше и добавить нечего.

«Публика хохочет и (не верите?) кричит браво», – да почему же не верим, уважаемый, очень даже верим... Хорошо помню, как сильно этот рассказ расстроил меня в детстве, несколько дней несла это чувство в своём маленьком сердечке, ведь у меня был пёс, в котором было что-то волчье, и я вообразить не могла, как можно учинять такое. Теперь же вопросов никаких не было. Это люди – и этим всё сказано. За эти годы после всего услышанного, увиденного и узнанного уже ничему не удивляешься, человек с себе подобными что только не вытворяет, чего уж про животных говорить... Жёсткий очерк, острейший, возмущение Антона Павловича ощущалось в каждой строчке, было видно, как сильно его разозлило увиденное, потому что всё-таки охота ради пропитания – это одно, а вот это – совсем другое, тот уровень чудовищности, который способен выжечь из человеческой души вообще всё хорошее. «Какова мораль? Мораль самого скверного свойства», – и о ней даже думать не хочется...

«Рубль двадцать за вход и двадцать копеек за хранение платья», – и будет тебе счастье. Пока город спит, просыпаются алкоголики весельчаки, и дорога им – в салон, где пусть канканчики и плохонькие, да не в них же, право, дело! Правда, автор предупреждает, что ходить в подобные места надо немножечко пьяненьким, «это принцип», о как... Ну, ему виднее, поверим. Итак, ночь в самом разгаре, в салоне – кутерьма, все орут, голосят, визжат, «рюмки берутся приступом», даже несчастного Мухтара “вынудили” опрокинуть пару стопок, а он ведь так отпирался, у него порок сердца, какая водка! Но его товарищам виднее. И опять же – то самое правило... Пей! И ещё одну. И ещё.

Цвиринтелкина ищет некая Раиса, он же предпочитает компанию Луизы, которая тоскует по Фрицу, на свадьбу с которым она усердно копит приданое, ибо «он назовёт себя дураком, если женится на бедной!». Это лишь одна из разыгравшихся той ночью драм, сколько их там было... Какие-то молодые люди вступили в борьбу за внимание дамы, другая парочка пьянчуг схватилась... просто так?.. повод-то всегда найдётся, не так ли. «— А ежели в морррду! — Асел!! — А ежели... Ты сам асел! Филантроп!!», – какие страшные... оскорбления. Смешки, отрыжки, песни. И пьют, все пьют. Одна, вторая, третья... а зачем считать? Ведь с чистой головой придёт понимание, а это им не надо.

«Он вламывается в амбицию», – это выражение меня очаровало, как и изумительное «виночерпствует» (как звучит). А на этом всё. Очерк... странный. Антоша Ч., как известно, обожал такие места, да и у персонажей есть реальные прототипы, но интереснее от этого не становится, да и смешнее – тоже. А что тут должно было забавлять и смешить? Пьяные ссоры и драки? Те самые рюмочки? Уважаемый часто проходился по любителям выпить, но в данном контексте что-то совсем всё грустно выглядело, да и неприятно как-то, будто не люди это, а животные какие-то. Ну зато им весело. Больше никому, только им, но разве таких товарищей это волнует? Ещё по одной!..

А.П. Чехов «На волчьей садке» (рассказ, 1881 г.)

Я не пацифист – упаси Боже. И Чехов, по-моему, тоже не был пацифистом. Но убийство убийству рознь. И в этом репортаже о травле волков на глазах у публики автор показывает НЕОПРАВДАННОЕ, ненужное и ВРЕДНОЕ, в первую очередь, для ДУШ людей убийство.
Волк-то умер – Бог с ним. А вот ТЫ остался жить – остался жить С ЭТИМ в сердце. Если оно у тебя есть…
Чехов даёт точную оценку запечатлённым им с натуры событиям.
«В заключение вопросик: какова цель всей этой кукольной комедии? Собаками похвастаться нельзя, потому что места мало; удаль показать также негде. Какова мораль?
Мораль самого скверного свойства. Пощекотали женские нервы и больше ничего!. Сбор, впрочем, тысячный. Но не смею думать, чтобы всё это делалось для сбора. Сбором можну окупить все расходы, но нельзя окупить тех маленьких разрушений, которые, быть может, произведены этой травлей в душе».

Не следует «щекотать нервы», наслаждаясь травлей и резнёй.

Сегодня первое марта, начало календарной весны. За окном пасмурно, но тепло, все кругом тает, но настроение почему-то не очень весеннее. Захотелось прочитать о чем рассуждал Антон Павлович, встречая весну в Москве.

Ну до чего же точно, что происходит и сейчас. Правда, в этом году погода ставит температурные рекорды и соответствует скорее концу марта, а не началу.
Отдав должное погоде, автор размышляет о том, как встречают весну люди и не только в Москве, как она влияет на настроения людей.

И оптимистично призывает подождать недельку, другую, когда придет настоящая весна, зазеленеет травка, распустятся первые листочки.
Настроение улучшилось.

Совсем молодой Чехов пишет почти публицистическую статью про травлю волков собаками 6 января 1882 года на Ходынском поле. Из расставленных Антоном Павловичем акцентов очевидно, что его возмущает бессмысленное и жестокое уничтожение животных, у которых нет ни единого шанса избежать кровавой участи. Подразумевая, что подобные зрелища были характерны скорее для варваров, Чехов подчёркивает, что всё это происходило в цивилизованном девятнадцатом столетии и «в европейском и даже в столичном городе Москве».
Антон Павлович даёт короткие зарисовки публики, присутствовавшей на столь одиозном представлении. Даже гимназисты пришли поглазеть, ограничений по возрасту тогда, видимо, не было. Автор удивляется обилию красавиц. Между тем знатоки заявляют, что на охоту лучше без женщин ездить, так как «при дамах ругаться нельзя. А нешто можно на охоте не ругаться?»
Практически мгновенное уничтожение волков при выпуске из ящиков вызывает у автора отвращение и осуждение этим извращённым представлением - «осрамился человек перед волками, затеяв эту quasi-охоту!.. Другое дело - охота в степи, в лесу, где людскую кровожадность можно слегка извинить возможностью равной борьбы, где волк может защищаться, бежать...»
Жажда зрелищ для публики характерна и давно известна. Ей надо насладиться кровавой бойней по полной программе, чтобы волка погоняли часа два, искусали собачьими зубами, истоптали конскими копытами, а потом уже зарезали. Кое-кто из зрителей вспоминает испанскую корриду, как пример правильной организации подобных зрелищ.
Чехов задаётся вопросом о цели этого представления. И даёт ответ, чего в более поздних произведениях он делать уже не будет, а станет оставаться сторонним наблюдателем, свидетелем, который описывает реальность, а выводы предлагает делать самим читателям.
Фраза – «Мораль самого скверного свойства. Пощекотали женские нервы и больше ничего! Сбор, впрочем, тысячный. Но не смею думать, чтобы всё это делалось для сбора. Сбором можно окупить все расходы, но нельзя окупить тех маленьких разрушений, которые, быть может, произведены этой травлей в маленькой душе вышеупомянутого гимназистика».
Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 285

Казалось бы, ну, чем весна во времена Чехова может отличаться от нашей весны. Те же ручьи, тающий снег, молодая травка пробивается, распускаются почки на деревьях… Посмотрим!
Да, природа просыпается также как и в наше время – «Деревья еще совершенно голы, но выглядывают как-то бодрей. Небо такое славное, чистое, светлое; лишь изредка набегают тучи и пускают на землю мелкие брызги... Солнце светит так хорошо, так тепло и так ласково, как будто бы славно выпило, сытно закусило и старинного друга увидело...»
Но в городе все по-другому - «Публика, которой ужасно надоело тратить деньги на дрова, ходить в тяжелых шубах и десятифунтовых калошах, дышать то жестким, холодным, то банным, квартирным воздухом…» Какие дрова?! Какие калоши?!
С поэтами и прозаиками всё по-прежнему, они и сейчас подвергаются весной дополнительному вдохновению.
А с этим как? – «Над городами стоят зловонные туманы, а туманы эти состоят из микроорганизмов, производящих болезни... Болят груди, горла, зубы... Разыгрываются старинные ревматизмы, подагры, невралгии. Чахоточных тьма-тьмущая. В аптеках толкотня страшная». Типа, выбросы промышленных предприятий, гипоаллергенный режим, что ли?
«Мелкие коммерсантики, ссудосберегатели, практические людоедишки, жидки и кулаки пляшут от радости качучу. Весна и для них благодетельница. Тысячи шуб идут в ссудные кассы на съедение голодной моли. Всё теплое, еще не переставшее быть ценным, несется к жидкам благодетелям. Не понеси шубу в ссуду, останешься без летнего платья, будешь щеголять на даче в бобрах и енотах» - это общепринятая практика была в позапрошлом веке?! То есть, чтобы летом было в чем ходить, народ в ломбарды зимнюю одежду сдавал? Оригинально…
В провинции, пишет Чехов – «грязь по колена. Грязь бурая, вязкая, вонючая... Прохожие сидят дома и не показывают носа на улицу: того и гляди, что утонешь чёрт знает в чем. Оставляешь в грязи не только калоши, но даже и сапоги с носками. Ступай на улицу, коли необходимость, или босиком, или же на ходулях, а лучше всего и вовсе не ходи. В матушке Москве, надо отдать справедливость, сапог в грязи не оставишь, но в калоши непременно наберешь». Опять калоши! Как они там в калошах-то нуждались!
«Погодите немножко, дней через 5 - 6, много через неделю, коты запоют под окнами громче, жидкая грязь станет густою, почки на деревьях станут пушистыми, травка выглянет повсюду, солнце запечет - и весна установится самая настоящая. Из Москвы потянутся обозы с мебелью, цветами, тюфяками и горничными. Закопошатся огородники, садовники...» - это точно! Прямо как и в наши времена! Жуткие пробки на выезд из города, чтобы скорее к своим грядкам и огородам… Только не обозами, а автомобилями.
Нет. Всё-таки сильно весна нынешняя от той чеховской отличается.
Фраза – «Между прочим, как прикажете изобразить на бумаге весну?... У нас она изображена тоже дамочкой. Цветов не сыплет, ибо нет цветов и руки в муфте. Следовало бы изобразить ее тощей, худой, скелетообразной, с чахоточным румянцем, но пусть она будет комильфо!»
Прочитано в рамках марафона «Все рассказы Чехова» # 084

Какая все-таки изобразительная сила содержится в словах и фразах даже молодого Чехова, когда он описывает атмосферу и посетителей реально существовавшего на Большой Дмитровке в Москве музыкально-развлекательного заведения "Салон де варьете". И некоторые персонажи, изображенные в рассказе являются реально существовавшими людьми, в том числе и его брат Николай, а также шуйские родственники.
Забавные сцены из всей той творившейся там катавасии выхватил Антон Павлович, которые в целом создали общую картину этого заведения.