Неведомому Богу. Луна зашла

Двадцать лет назад Лансер побывал в Бельгии и во Франции, и теперь он заставлял себя не думать о том, что ему было хорошо известно, — не думать, что война складывается из предательства и ненависти, из промахов бездарных генералов, мучений, убийств, болезней, усталости; не думать, что все остается по-прежнему, когда она кончается, если не считать нового упадка сил и новой ненависти.

Мы подготавливали нашу молодежь к победам, и следует признать, что в качестве победителя она просто великолепна. Но как действовать при поражении, это представляется ей весьма смутно. Мы убеждали нашу молодежь, что она самая умная, самая отважная во всем мире. А теперь, когда выяснилось, что она ничуть не умнее и ничуть не отважнее молодежи других стран, ей пришлось испытать неприятное потрясение.

— Поражение — момент преходящий. Поражение не может быть длительным состоянием. В свое время нас победили, а теперь мы наступаем. Потерпеть поражение — это еще ничего не значит.

Он отвел Джозефа в сторону, чтобы не услышала Элизабет, и горестно признался:

— Ненавижу тебя за то, что ты сильнее меня. Хочу полюбить, но не могу: слишком слаб. То же самое с Элизабет и ее сумасшедшей матерью. Обе знали, что я слаб, и за это я обеих ненавидел.

Человек не умирает до тех пор, пока живо то, что он изменил. Действия — единственное свидетельство его существования. 

В конце концов, у человека должно быть что-то свое, что не исчезнет утром.

Музыкантам ничего не стоило проехать верхом сорок миль, чтобы без отдыха отыграть на празднике день и ночь, а потом проехать те же сорок миль в обратном направлении, домой. Однако, идя за плугом, они начинали спотыкаться уже через пятнадцать минут.

По мере того как приближался срок, Элизабет требовала от мужа все больше внимания. Хотела, чтобы он сидел с ней весь день и весь вечер, и обижалась, когда Джозеф упоминал о работе.
— Я ничего не делаю, а праздность любит компанию, – объясняла она жалобно.

— Они хорошие люди, – проговорил он умиротворенно. – Буду рад оказаться дома. А ты?
— И я тоже, – ответила Элизабет и вдруг добавила: – Иногда любовь к людям становится такой же сильной и горячей, как страданье.

«Мне нравится ночь. Она гораздо сильнее дня».

— Видите, сэр, теперь уже ничего нельзя изменить. Вас разобьют и изгонят отсюда, — голос у него был очень мягкий. — Кому охота покоряться завоевателям, сэр? Наш народ не покорится. Свободные люди не начнут войны, но если война началась, они продолжают борьбу и после поражения. Людям со стадным инстинктом, которые идут на поводу у какого-нибудь предводителя, это не по силам, а потому стадо выигрывает отдельные сражения, а свободные люди выигрывают войну. Со временем вы в этом убедитесь, сэр.

Мне не приходится выбирать между жизнью и смертью, сэр… Но покончить счеты с жизнью я могу по своему выбору. Если я скажу: прекратите борьбу, им будет тяжело за меня, но борьбы они не прекратят. Если я скажу: боритесь, они обрадуются за меня, и я, человек не очень храбрый, помогу им стать чуточку храбрее, — он улыбнулся извиняющейся улыбкой. — А раз конец мой предрешен, мне ничего не стоит это сделать.

— В этом никто не сомневается. Но зачем его судить? Почему не расстрелять сразу? Дело тут не в их сомнениях или уверенности, не в справедливости или несправедливости. Совсем не в этом. Зачем им понадобилось устраивать суд, и у меня в доме?

Уинтер сказал:

— Вероятно, ради самой процедуры. Тут заключена некая идея — если удается соблюсти форму, это все, что нужно, люди сплошь и рядом довольствуются одним соблюдением формы.

Луна зашла

За два дня до Нового года на дороге появился Старик Хуан вместе с зятем – улыбчивым и никчемным мексиканским парнем. Мануэль шел за тестем след в след, потому что ленился даже смотреть по сторонам, чтобы не свалиться в канаву.

Дети участвовали в работе и вели себя очень хорошо, так как Рама предупредила, что плохой ребенок останется дома и будет наблюдать праздник из окна – наказание столь ужасное, что детвора дружно бросилась таскать дрова и даже предлагала Мануэлю помощь в охране мяса.