Субота

как может его маленькая дочка так много знать, как смеет так живо мечтать о телах мужчин, которых он в глаза не видел?

Как многие после сорока, она порой с недовольной гримасой, устало качая головой, рассматривает себя в зеркало; самому Генри такие моменты знакомы. Все мы движемся в одном направлении.

Сутана не сделает человека священником, тогда как преступление или подозрительное происшествие способны мгновенно превратить его в детектива, особенно если он — любитель криминальных историй.

Я проводил его до выхода из подъезда и смотрел, как он удаляется под моросящим дождем: всего лишь человек, на плечи которого легла вся тяжесть мира.

Научно доказано, что любой младенец нескольких месяцев от роду способен безошибочно почувствовать тот самый критический момент среди ночи, когда родителям удалось наконец задремать. Тогда он поднимает рев, чтобы взрослые ни в коем случае не продрыхли дольше тридцати минут кряду.

...нельзя быть за войну. Но война может оказаться меньшим злом.

Примета времени — информация сужает интеллектуальную свободу, не оставляя простора для фантазии. Легкость мысли в последнее время куда-то подевалась. Похоже, он превращается в простофилю — жадного, трепещущего потребителя новостной жвачки, крошек информации с правительственного стола. И как законопослушный гражданин, завороженным взглядом следит за ростом Левиафана, ища у него защиты.

Потому что сон - больше не отвлеченное понятие, а вполне материальная вещь, древнейший вид транспорта, наспешно влекущий его из субботы в воскресенье.

Мать Лили, суровая женщина, должно быть, изумилась бы невероятно, узнав, что в далеком-далеком будущем, о котором в ее времена писались фантастические романы, распадающееся сознание ее дочери будет снова и снова возвращаться к ней. Может, тогда она стала бы поласковей?

Тео всегда прощается так - по четыре, даже по пять раз, из какого-то суеверного желания оставить за собой последнее слово. Словно медленно-медленно разжимает сжатую ладонь.

Как послушный сын, он готов поспорить с отцом, если без этого не обойтись, но вообще-то в четыре двадцать утра предпочитает молчать.

Раз в неделю, обычно в воскресенье вечером, Генри и Розалинд кладут свои записные книжки рядом, словно спаривающихся зверушек, как будто какой-то инфракрасный луч может перенести их записи из одного ежедневника в другой.

Дело, об осуществлении которого ты даже помыслить не можешь, стремление к совершенству, требующее глубочайшей сосредоточенности, — вот что такое гений.

На этой площади люди часто разыгрывают жизненные драмы. Очевидно, улица им не подходит. Для страстей нужно зрелищное пространство наподобие театрального зала. Может быть, думает Пероун, утренняя свежесть и солнце направили его мысли в привычное русло, — может быть, тем и привлекательна иракская пустыня: плоское и, в сущности, пустое пространство на военной карте, где очень удобно выпустить нары гнева. Говорят, пустыня — мечта стратега.

Для него очевидно: результат существует сам по себе, независимо от наших о нем знаний, и только ждет, чтобы мы его отрыли. Открытие уничтожает лишь незнание - больше ничего. Каков бы ни был счет - он уже подведен. Какова бы ни была судьба пассажиров - жизнь или смерть, - она неизбежна.

В подобном взгляде на жизнь есть величие.

Все, что у нас есть, получено взаймы. Рано или поздно вещи переживут нас

Эти пятьсот страниц заслуживали лишь одного заключения: все бесконечное разнообразие дивных жизненных форм, которое можно найти под любым забором, в том числе и столь удивительные существа, как мы сами, возникло благодаря физическим законам, как следствие естественной борьбы, голода и смерти. В этом — величие. И некое горькое утешение в том, что на краткий миг нам дано это осознать.