The Dead Father

На сотой странице «Мёртвого отца» моя идея запойно прочитать все купленные книги «Додо Пресс» и сделать о них отдельный тематический выпуск растворилась в вечерней дымке. Оказалось, что моей любви к Ионеско и симпатии к Беккету недостаточно для того, чтобы принять ещё и Бартелми, что уж говорить об оставшихся Макгуэйне и Хобане, книги которых я теперь и открывать-то боюсь, не что читать. В общем, одно дело читать абсурдистскую пьесу, и совсем другое – роман.
⠀
Из «Мёртвого отца» можно узнать о двадцати двух разновидностях отцов, из коих важны только девятнадцать. Почерпнуть информацию о том, как часто встречается прыгучий отец и что делать, дабы превратить его прыжки в маленькие жалкие подскоки. Что лучший способ подойти к отцу – сзади (тогда если отец захочет метнуть в вас дротик – промахнётся) или что гнедому отцу можно доверять, а ярко-рыжих отцов зовут Джонами. Но, конечно, самая важная информация заключается в том, что «истинная твоя задача как сына есть воспроизведение всех до единой гнусностей, коих касается сие наставление, но в истощённой форме. Ты должен стать своим отцом, однако вариантом его, что бледней, вялей».
⠀
Толковать Бартелми – дело непростое, возможно, этому стоит учиться в специальных заведениях и заниматься всю жизнь, превратив сие в своего рода религию. Но прицепленный на трос мёртвый отец, которого мили и мили волочат за собой герои – образ не такой уж и загадочный, в конце концов, все мы, так или иначе, всю жизнь тащим за собой образы своих родителей, то воскрешая, то убивая их. Мы одновременно хотим и не хотим быть ими, испытываем к ним то жалость, то любовь, то ненависть, видим в них демиургов и обычных людей со своими слабостями и недостатками. И образ отца-прородителя – это одновременно нечто и мифологическое, и религиозное, и культурно-ценностное, то из чего мы вышли, и то, что довлеет над нами всю нашу жизнь, хотим мы того или нет. Стоит ли от этого избавляться? Бартелми считает, что определённо да, но у читателя может быть свой ответ…

Вечер. Костер. Вдали возопляючи кошки. Джули стирая блузку. Томас поглядывая на грудь жены. Мёртвый Отец возлежа рядом с ними. Так путешествуют Мёртвый Отец с сыном, женой сына и прочей свитой к некоей неведомой цели. Цели мы поначалу знать не будем, но в этом американском постмодернистском романе всё равно процесс важнее, чем цель.
Например, Мёртвый Отец очень воодушевлён, он стар и «мёртв», но чувствует себя достаточно живым, чтобы, например, щупать невестку за коленки, бахвалиться подвигами из бурной молодости, крушить всё вокруг, если ему что-то запрещают, а также сыпать наставлениями для своего непутёвого сына. Если бы не эта странность, что якобы мёртвый герой казался живее всех живых, это был бы совершенно обычный роман о семейном путешествии, так как М.О. ведёт себя как типичный старикан в обществе более молодых родственников. И процесс путешествия показывает, насколько велик разрыв поколений, как утомительна стариковская болтовня и сколь трудно проявлять уважение к возрасту и мудрости, если у человека есть только первое и нет второго.

Впрочем, если бы не аномалия с названием, перестал бы этот роман быть постмодернистским? Нет, потому что «обыкновенность» Отца обманчива. Во-первых, это не отдельная личность, а скорее Архетип Отца. Книга в самых странных формах вмещает легенды и стереотипы Отцовства: дети созданы, чтобы сражаться и отбирать всё у своих отцов; отцы созданы, чтобы быть хозяевами своих домов; отцы могут быть разными (классификация прилагается), но всех их объединяет тот факт, что для появления детей нужно спать с женщинами, так что тема секса и размножения в тексте рассматривается со всех сторон; и т.д. Почти уверена, что автор ориентировался на древних богов как на образец необузданного отцовства (Зевс, Локи), например, в одном из своих «мифов» М.О. рассказывает, как породил особый бильярдный стол от связи с одной из любовниц.

Во-вторых, физический статус у этого персонажа неоднозначен: мало того, что он слишком живой для эпитета «мёртвый» в имени, так ещё и возраст его неизвестен (но где-то под сотню лет), а размеры вызывают вопросы: он вроде размером с Колосса, поэтому чтобы его тащить, нужно пару десятков человек, но при этом он сидит за обеденным столом как обычный человек, а чтобы убить сотню музыкантов в приступе ярости, ему нужен обычный меч и много времени (а ведь будь он и впрямь колоссальных размеров, мог бы всех раздавить одной левой пяткой, она как раз механическая). Иначе говоря, под этим персонажем подразумевается не живой человек, а символ человека с определённым статусом, и персонаж-символ задаёт мифологический и метафорический подтексты для восприятия. Даже начинается роман с некоего подобия космогонического мифа про переход от «Хаоса без Отца» к «Порядку с Отцом».

В-третьих, есть ещё последний гвоздь в крышку читательского гроба: большая часть романа представляет собой диалоги, почти лишённые каких-либо условных обозначений, где чья реплика, да и сами реплики обозначены лишь намёком через красную строку. Более того, кто бы с кем ни разговаривал, не уверена, что они вообще слышали друг друга, потому что реплики зачастую идут невпопад. В итоге это роман-метафора с персонажем-символом в качестве заглавного героя, а сюжет представляет собой вавилонское путешествие с едва намеченными вехами течения времени. К счастью, от последнего инструмента автор не отказался, и герои, идущие на протяжении всей книги со скоростью объекта движения, т.е. отца, в конце концов достигают цели. Хотя если рассмотреть хронологию всерьёз, то большинство глав между началом и концом пути можно переставить местами без потери смысла, а это уже о многом говорит.

В общем, я случайно взяла с полки в библиотеке эту книгу, увидела слово «постмодернизм» в аннотации и самоуверенно подумала, что раз немало уже перечитала таких романов на своём веку, то и с этой книжицей смогу справиться. Ха, справилась, но какой ценой!.. Да, погружаться в исследование символизма отцовства было любопытно (хотя никогда не интересовалась этой темой, но контраст с образом матери и материнства освежает), да, откровенность некоторых сцен может эпатировать даже спустя 50 лет после публикации (чего стоит сцена с 65-метровым фаллосом отца, который тот перекинул через реку и сам себя вытянул на другой берег, спасаясь от хозяина подземного царства смерти, куда отправился за любовницей — той самой «матерью» бильярдного стола), и да, стилистика перевода Максима Немцова настолько уникальна, что ломает мозг с удовольствием (так как стиль романа напоминает средневековые тексты, а во многих предложениях разорвана связь между субъектом действия и самим действием: «Окрест него трепеща златые одежды, трос волочась» или «Мёртвый Отец отдыхаючи, возложив обе руки свои на рукоять меча, крепко вогнанного в красную землю, исходящую паром» — привыкнуть можно, но требуются когнитивные усилия). Да, есть много плюсов, за счёт которых роман можно перевести из разряда «сомнительный литературный эксперимент» в разряд «высокохудожественный литературный феномен». Но всё это перекрывается тем, что книга не вызвала во мне особого эмоционального отклика, поэтому читать было трудно, местами весело от абсурдности ситуаций, но чаще скучновато.

Впрочем требовать от постмодернистской литературы возможности вызывать эмоциональный отклик — заведомо проигрышная идея, потому что (по моему мнению) главная цель постмодернизма: разрушить ветхие каноны, спровоцировать читателя, элегантно взорвав мозг, и показать, что если в литературе нет новизны, то это мёртвая литература. И «Мёртвый отец» полностью соответствует этому мнению. Поэтому когда я жалуюсь, что нет эмоционального отклика, это не значит, что я обвиняю книгу в эмоциональной чёрствости, но мне правда, действительно, совсем не интересна тема отцовства. Как говаривал отец, которого у меня не было, даже золото не заинтересует того, кто в пустыне ищет воду.

Это просто неудачный «выстрел в молоко», хотя финал многое искупил, а с автором я определённо буду знакомиться и дальше. О, а ещё, когда искала какие-нибудь тексты про литературу постмодернизма, мне удачно попалась статья Шаши Мартыновой о том самом издательском проекте «Скрытое золото XX века», который она готовила совместно с Максимом Немцовым и в рамках которого вышел «Мёртвый отец». Так что к другим книгам серии тоже присмотрюсь.
Жаль, что советовать такие книги кому-либо очень трудно: нежные фиалки от таких текстов завянут, а суровым ценителям роман 50-летней свежести уже может показаться банальным, а это худший грех для постмодернистской литературы. Но если всё же интересно — дерзайте.

Книга из тех, что не для понимания, а для трепета. Про неё можно долго и интересно рассуждать и раздумывать, но только при условии, что ей наслаждаешься, а я не знаю, какими словами рассказать именно о наслаждении. Так или иначе, это очень круто.
Бартелми как-то удивительно размашисто и точно работает и с языком, и с предшествующими литературами, и с разными мифологиями, и, среди прочего, с бытованием мифа в современном ему общественном сознании (для нас, живущих попозже, это всё тоже актуально; разглядел я это только сейчас, но в "Короле" этого бытия мифа в современном сознании больше, - в "Мертвом отце" пространства вполне мифологические).
Сам Мертвый Отец - фигура не то что мифическая, а будто целиком миф. Он может иметь какие-то черты сходства и с вашим реальным отцом (с моим вот имеет, но не будем вдаваться, - вряд ли Бартелми что-то такое имел в виду), и с Ураном, возвращавшим детей в недра земли из-за страха перед ними, и с оскопившим Урана Кроносом (Хроносом / Временем), который своих детей пожирал.
Но также - Мертвый Отец может быть аллегорией линейного времени, тянущегося из прошлого в будущее через настоящее (буквально: его тянут). При этом периодически ему надоедает быть тягаемым горизонтально, он встает и убегает бесчинствовать - это обычно какая-нибудь страшная резня, которую тоже можно при желании представить аллегорий каких-то катаклизмов, которых у времени в запасе бывает много (ледниковые периоды и прочая погода, приводящая к вымиранию целых видов и экосистем, например). Сильно не факт, что Бартелми имел в виду именно это.
Это только один из возможных фокусов чтения книжки, и вот так я её прочитал сейчас.
А диалоги Джули и Эммы при том напомнили разнообразные практики дадаистов и сюрреалистов, и с этой стороны в книге тоже можно много чего раскопать.
Но главное - это просто очень хорошая книжка, и смешная, и очень трагическая (тут тоже многое зависит от фокуса и от отношения, которое сформируется к М. О. - мне вот его было очень жалко; да, он неприятный и мудаковатый зануда, но он "наш" зануда и вот-вот он закончится). И "понимать" её можно очень по-разному, и, скорее всего, любое понимание при должной любви к этому тексту будет правильным и интересным, а какого-то единственно верного Бартелми не подразумевал. Все мы в курсе, что бывает, когда какое-то понимание мифа пытаются выдать за единственное, абсолютное и окончательное. Ну нафиг.

Будь я Томасом Пинчоном, то ограничился бы теми же словами, которые составляли подавляющую часть его дружеского отклика на роман Ричарда Фариньи.
"Это ох...ительно".
Но я, к сожалению для себя, не Пинчон, потому мое "ох...ительно" довольно скудное на оттенки и смыслы.

Ведь зачем пишутся отзывы/рецензии/очерки о книгах? Чтобы структурировать свой опыт и/или подменить этим текстом опыт чтения и перечитывания книги. А Бартелми, ровно так же как Пинчон, Делилло или Берроуз - писатели, опыт чтения которых никогда на сравнится с опытом писания о них. Ведь каждый из них в той или иной мере не заточен под воспроизведение в виде хлесткого афоризма или строгого морального утверждения, которые обычно выдаются на вопрос "В чем смысл книги?". И если писать рецензию на Бартелми как надо, то получится унылый тухляк.

Каждый текст Бартелми (ну ладно, те что я читал) специально сделан и собран так, чтобы его чтение было подлинным приключением: языковым, смысловым, философским и культурным. Каждая попытка выстроить их смысл в виде трехактовой трагедии, где в конце под аплодисменты публики появляется Мораль, Смысл и Тема (всадники армагеддона из школьной программы по литературе) обречена на неудачу. И это не потому что "каждый увидит в романе что-то своё", х...й там плавал.

Бартелми вполне комфортно чувствует себя в штанах Джойса и рубашке Беккета. От первого у него эпифания как цель, где встречаются намеки автора и восприятие читателя, а из них рождается смысл. От Беккета письмо, в котором каждая ситуация дана как есть. Если у позднего Беккета то знаменитое fail означает сразу все возможные дефиниции из словаря, то у Бартелми каждый анекдот и каламбур означает сами отношения, что в них выстраиваются. Отдельные слова здесь не важны, важно то, какие связи они создают.

Поэтому писатели подобные Бартелми - это подлинные представители литературы и того чуда, которое она приносит. Намерение "Мертвого отца" достаточно понятное и прозрачное, просто попытка выразить его иначе чем это сделал Бартелми обречена на неудачу. Для этого автор такого конспекта должен быть умнее чем сам писатель, либо какая-то часть намерений будет отсечена, а это преступление против литературы и мира вообще. С легкостью можно придумать сотню-другую интерпретаций фигуры Мертвого Отца, задействовав весь арсенал культурной мысли, но только той невероятной элегантности, что есть в этом простом образе, никакой расшифровке не достичь.

Можно сказать, что эта книга о Законе. Представим себе двух странников у Врат Закона - один терпеливо ждет у входа и медитирует, а второй рыскает по округе, записывает разговорчики двух мужиков с алебардами, которые стоят у этих Врат, слышит как выносят пьяное начальство и травят анекдоты за стенами. Первый - Кафка, второй - Бартелми.

Вот кто назначил Мертвого Отца именно Мертвым и именно Отцом? Он сам? Его странная свита, которая тащит эту сущность? Ответ не важен. Как и в "Короле", где Артур прямо указывал на сущность власти - удержать внутреннее внутри, "Мертвый отец" упрямо держит свою сущность внутри себя и не дает никаких возможностей понять её, кроме как в процессе чтения.

Когда у вас появится желание жахнуть чистейшего, неразбавленного постмодернизма, но чтоб с утра от приемов усложнения не болела голова – возьмите роман "Мертвый отец" Донал(ь)да Бартел(ь)ми (у нас издан в горячем переводе Максима "наше – всё" Немцова). Это короткая, почти как рассказ Хэмингуэя о детских ботиночках, подчеркнуто вне-мейнстримовая и насыщенная постмодернистскими идеями книга о похоронах старого мира.

Старый мир, вернее, все самое хреновое, злое, тупое и разрушительное, что только имелось в старом мире, в "Мертвом отце" воплощает фигура, как можно догадаться, Мертвого отца. Бартелми придает ему эпические-мифические масштабы средней руки великана и наделяет функцией короля-демиурга-тирана-алкобати, самодурно правившего миллионы лет, но по каким-то причинам впавшего в почти-совсем-мертвое состояние. Мертвому отцу приходится положиться на человеческого сына Томаса и артель сухопутных бурлаков в миссии дотащить не желающую окончательно умирать гигантскую тушу до точки божественно-императорского респавна.

Всю книгу люди тащат Мертвого отца куда-то туда по эпически-мифическому пространству, попутно беседуя друг с другом и с Мертвым отцом на общественно-политические, культурно-исторические и житейские темы (немалую роль в истории играют возлюбовница Томаса Джули и ее двойница Эмма, обсуждающие судьбу женщин в мире Отцов). Периодически великан "вспоминает молодость" и занимается то массовым истреблением мимохожей фауны, то геноцидом оркестра, то бахвальством о былом, а Томас постепенно забирает у Мертвого отца атрибуты Отцовства, включая инструменты власти (оружие) и права на власть (документы).

Смыслы у "Мертвого отца" ясные и вполне конкретные, несмотря на намеренную абстрагированность действия (какие-то люди тянут на канате как-бы-мертвого повелителя в неизвестном направлении): правление Отцов, обожествленное Отцами же ради вечного властвования над миром, должно быть свергнуто, а люди должны получить свободу на всех уровнях, начиная с базового: и тело, и разум человека принадлежат только ему самому, а не каким-то там Отцам. Книга полнится рассуждениями о священности Отцовства, о недоступности этого статуса для сыновей, но все это пустые россказни, выдуманные для удержания власти в одних руках – руках Отца, готового и жестоко покарать, и фальшиво облагодетельствовать кого угодно, лишь бы продолжалось и продолжалось в бесконечность его доминирование над другими.

Эти смыслы могут быть применены ко всему множеству отношений "родитель-ребенок", от семейных в паре "папа и сын" через политические в паре "государство и гражданин" до метафизических в паре "Бог-творец и человек-тварь". Они применимы даже к отношениям между модернизмом и постмодернизмом, поясняя деструктивный подход постмодернистов к литературному наследию – это не (только) хулиганство, но борьба за освобождение искусства от деспотических ограничений "реализма". Условно говоря, модернизм пытался усовершенствовать реализм (откуда у Мертвого отца появилась механическая нога взамен утраченной настоящей), а постмодернизм его хоронит, поскольку иного пути к свободе – а значит, развитию, творчеству, жизни – нет.

Постмодернистские смыслы сполна передает не только история, но и язык "Мертвого отца" – по большей части текст состоит из коротких предложений с неполным синтаксисом. Не думайте, что странные конструкции из существительного и деепричастия в русской версии – причуда переводчика, нет, это точная передача стилистических намерений автора, заинтересованного во всестороннем освобождении. Да, с точки зрения литературного языка они ошибочны, но пошел он нахрен, очередной инструмент власти Отцов над людьми: при всех нарушениях языковых норм текст остается понятным, а что еще нужно для борьбы за свободу?

В общем, кайфовая книга, раскладывающая по полочкам, чего, от кого и для кого хочет постмодернизм. На мой вкус, ни капли не сложное чтение, просто нетривиальное и демонстративно игнорирующее нормы. Еще и очень веселое, если настроиться на одну с Доном Б. волну.

Очень удобно разбирать на составные части книгу, которая тебе не понравилась. Копание в гайках и болтах текста сродни интеллектуальной мастурбации, когда симулякром оргазма выступает любая подмеченная мелочь, что не пришлась тебе по вкусу, особенно если она как-то соприкасается или связана с другими не понравившимися тебе мелочами.

Как всё это относится к "Мёртвому отцу" Бартелми и поставленной пятёрке? А вот как: как бы я ни старался, я так и не могу объяснить, за что мне понравилась эта книга. Понравилась, и всё. Чувство юмора у автора специфическое, но над какими-то моментами я хохотал, а где-то перечитывал по второму, а то и по третьему разу с каменной физиономией. Словесные и не только игры на высшем уровне, но, с одной стороны, наибольшую силу они набирают в предпоследней главе, а с другой эта же глава потребовала, например, проговаривания текста про себя - сами представьте себе драматический баритон в роли ребёнка. Дальше, чем постмодерн.

И вообще, Мёртвый Отец, которого куда-то и зачем-то, не всегда осознанно, тащат, у каждого из нас свой. Мёртвый Отец, как мне кажется, не только парафраз реплики «Ошибкой было бы считать литературу кладбищем мертвых систем», но и совокупность мыслей, воспоминаний и действий, которую мы тащим по жизни. В этом аспекте особенно иронично смотрится глава "Клыкастый и проч." из вставной новеллы "Наставление сыновьям", где не без издевки описываются тщетные попытки избежать отца-отцов-всеОтца. Проще говоря, от себя до конца никогда убежать не получится.

И напоследок: спасибо Бартелми, что вытащил меня, как (это непроизвольно получается) отец, из болота амбулаторного приёма, когда вечерами было интереснее узнать, что дальше, чем разлагаться от усталости.

После более чем удачного старта с Бротиганом, продолжение "золота" и знакомство с Бартелми прошло плохо.

В первую очередь у меня претензии к форме, если можно так сказать. Слишком постмодернистски для меня. Все эти диалоги, где надо пристально следить, кто говорит. Ну или может быть и не надо, не задумано так, но я от потери всех этих нитей не получаю удовольствия.

За формой сложнее найти сюжет, и хотя номинально он тут есть и даже несёт в себе смысл и "важность", мне показалось, что он куда менее важен отдельных эпизодов. Это меня тоже не устроило, мне, по крайней мере пока, больше нравится более классическое построение текста.

В общем, мне Бартелми не понравился, а я оказалась для него недостаточно подготовленным читателем, видимо.

Это абсурд! Предупреждаю сразу, потому что до сих пор не могу понять, как относиться к книге. С одной стороны, часть страниц прошла абсолютно мимо меня. С другой, давно так не смеялась, как над некоторыми отрывками. Может, мне не хватило эрудиции. Или внимательности. Или терпения. Всё ещё не осознала смысла в "Наставлении сыновьям". Иногда ужасно краснела от порнографичности момента. Но какими красками наполнялся текст ближе к вечеру или к 50 подряд странице! Словно уставший мозг сдавался и позволял просто насладиться речью (но тут от случая к случаю), многозначностью высказываний, иронией автора. Так и не в силах определиться, что это было. Но свою долю удовольствия от путешествия с мертвым отцом в светлое будущее непонятные дали за смутной идеей я получила.

Конечно же, прежде чем приобрести данную книгу, я обыскала весь интернет на предмет отзывов (а это было в 2017) - нашла всего пару-тройку штук. Я, как любитель направления "театра абсурда", повелась на эти весьма любопытные отзывы и купила книгу. Но... "Но вряд ли кто-либо из нас сможет приблизиться к пониманию его произведений" - настолько невозможно было приблизиться, что я забросила сей набор фраз и диалогов, абсолютно не понимая "шедевральности" и не находя ничего интересного. Не рекомендую к прочтению для не подготовленного читателя, которому привычна обычная, классическая литература.
Что касается самого издания - прекрасно! Белые хрустящие листы, приятная на ощупь обложка, книга - в собственной полиэтиленовой упаковке. Формат - pocket book.

Слово ОТЕЦ Дональд Бартелми в романе выпотрошил и извлек из него много-много скрытых от поверхностного взгляда смысловых понятий. Но слово от таких манипуляций автора не сдулось, а , напротив, раздалось в размерах , в весе прибавило, нагруженное еще и определением МЕРТВЫЙ.
Итак , читателю предстоит осмыслить или переосмыслить понятия "отец", "отцовство" , "безотцовщина", "сам себе отец" , "наследие отцов" и проч. вариации со словом из заголовка книги. Это будет не скучный научный трактат на тему "отцовство как подструктура войны всех со всеми ". Это будет искрящая юмором и языковой игрой прогулка в компании Мертвого Отца и сопровождающих его лиц от начала конца до конца конца (конктетно - до ямы с бульдозером).
Большинство отцов - отцы детям , отцы эти разносортны, виды их описаны и классифицированы на страницах романа, все на своих местах. Но есть ( как подметил Бартельми ) необычная категория отцов - это отцы самим себе.
А как они?
"Тем , кто отцы самим себе чего-то нехватает, сказал Мертвый Отец. Отцов, если точнее."
Вот оно как оказывается!

Очень понравился перевод Максима Немцова!