Ruhm. Ein Roman in neun Geschichten

Вот она – жизнь человека, разменявшего восьмой десяток: тут тянет, там жжет, вечный дискомфорт и скованность суставов.

... людей моложе тридцати совершенно не интересует, отчего в мире все так устроено.

Удивительное дело: с появлением техники мы оказались помещены в мир, где утрачена четкая привязка к месту. Мы говорим словно из ниоткуда, можем находиться при этом где угодно, а поскольку доказать ничего нельзя, то, в принципе, что бы мы себе ни представляли – все правда.

... человек слишком многого хочет. В самом буквальном смысле. Хочет, чтоб его было много. Быть многосторонним. Жить множеством жизней. Но лишь поверхностно, не углубляясь. Но в своем последнем стремлении, дорогой друг, человек жаждет единения. С самим собой и со всем остальным.

Что бы вы ни замыслили, действовать надо со всей определенностью.

... наблюдение за самим собой повергает человека в растерянность, расшатывает волю и лишает силы духа.

Наш организм силен, а способность к выживанию у него выше, чем мы можем предположить в самые мрачные часы нашей жизни.

... культура действительно приходит в упадок, но сокрушаться не стоит: когда человек избавиться от ненужного бремени знаний и традиции, ему станет легче жить.

Кто ничего не пережил — хороший рассказчик; стоит многое пережить, как делиться вдруг становится нечем

— Это все не по-настоящему, не так ли? — спросила она.
— Все зависит от того, что считать настоящим, — ответил он, раскурив сигарету, — "Настоящее"! Это слово значит так много, что в конечном счете не значит ничего.

Вот ради чего весь труд, вся борьба, все волнения, этому отдаешь всю свою зря растраченную жизнь! Ради того, чтобы тебя приглашали всякие бездушные люди, жали тебе руки – чтобы лемурам было о чем поболтать, прежде чем пожрать!

... если есть кто-то, кого вы хотели бы видеть в ближайший час, позвоните ему. Жизнь так быстро проходит.

... мы никогда не ценим того, что происходит с нами в настоящий момент, и жить надо так, словно через пару дней все закончится.

Есть в жизни определенный рубеж, перейдя который говорят уже только о семье.

Неважно, как была прожита жизнь, ... в конце неизменно ждет разочарование.

...все мы насмехаемся над чиновниками, бюрократами, душами бумажными и канцелярскими крысами. Но ведь мы и сами такие! Любой служащий ощущает себя творцом, анархистом, свободолюбцем, тайным безумцем, не признающим ни норм, ни принуждения. Всем нам сулили когда-то землю обетованную, но никто не желает признать, что он давно уже один из тех, кем никогда быть и не собирался, что все в нем норма и ничто не исключение – как раз потому, что он полагает, будто он не такой, как все.

– Вот! – произнес Лео, сев в машину. – Вот во что превращается искусство! Все остальное – лишь иллюзия и пропаганда. Я всегда об этом говорил! Вот только не знал, что это и в самом деле так! – Элизабет заметила, как он побледнел. – Вот ради чего весь труд, вся борьба, все волнения, этому отдаешь всю свою зря растраченную жизнь! Ради того, чтобы тебя приглашали всякие бездушные люди, жали тебе руки – чтобы лемурам было о чем поболтать, прежде чем пожрать!

«Мы все всегда пребываем в какой-то истории. Истории в истории в истории», – говорит Лео Рихтер. (Из аннотации).