Собрание сочинений в 5 томах. Том 1. Уездное

В октябре, когда листья уже пожолкли, пожухли, сникли, — бывают синеглазые дни; запрокинуть голову в такой день, чтоб не видеть земли — и можно поверить: ещё радость, ещё лето.

Как известно, человек культурный должен, по возможности, не иметь лица. То есть не то чтобы совсем не иметь, а так: будто лицо, а будто и не лицо - чтобы не бросалось в глаза, как не бросается в глаза платье, сшитое у хорошего портного. Нечего и говорить, что лицо культурного человека должно быть совершенно такое же, как и у других (культурных), и уж, конечно, не должно меняться ни в каких случаях жизни.

Не нужно солнца. Зачем солнце, когда светят глаза? Темно. Шерстяной туман закутал, спустил занавеску. Издалека, из-за занавески слышно: капают капли о камень. Далеко: осень, люди, завтра.

Что-то случилось. Черное небо над Лондоном – треснуло на кусочки: белые треугольники, квадраты, линии – безмолвный, геометрический бред прожекторов. Куда-то понеслись стремглав ослепшие слоно-автобусы с потушенными огнями. По асфальту топот запоздалых пар – отчетливо – лихорадочный пульс – замер. Всюду захлопывались двери, гасли огни. И вот – выметенный мгновенной чумой, опустелый, гулкий, геометрический город: безмолвные купола, пирамиды, окружности, дуги, башни, зубцы.

К ночи ветер неожиданно стих. И стало тихо и черно - как будто куда-то провалился весь мир. Бывает так, что крутится весь день потерянный человек, вздрагивает от звонков и смеется таким смехом, от которого страшно, а глаза западают все глубже, и только об одном мысль: ткнуться головой в подушку, провалиться в черное - уснуть. И вот такая была ночь: головой в черную подушку ткнулся день, провалился - ни света, ни звука.

Красота — в гармонии, в стиле, пусть это будет гармония безобразного — или красивого, гармония порока — или добродетели.

Самое прекрасное в жизни - бред, и самый прекрасный бред - влюблённость.

Бывает, что хозяйка слишком любезная – в стакан чаю набутит сахару кусков этак пять: инда поперхнешься от сладости. Так вот и дворянин Иван Павлыч: лицо имел приятное, очень приятное, приятности – все пять кусков.

«Сей кофий, по приятности, подобен ливанскому. Но может быть употребляем, как настоящий»

...мы – высшая порода интеллекта – адвокаты, и поэтому – наша привилегия – лгать.

Ты лизала руки хозяину. Ты налопалась до отвалу - и что тебе цепь? Ведь ты - дворняга.
У тебя нету слов. Ты только можешь визжать, когда бьют; с хрипом грызть, кого прикажет хозяин; и выть по ночам на горький зеленый месяц.
Но зачем же у тебя такие прекрасные глаза? И в глазах, на дне - такая человечья грустная мудрость?

И если желание счастья - то, что двигает всеми людьми и всею жизнью - а это так, то любовь должна
родить тысячи красивых и смелых поступков и сделать их в тысячу раз сильнее, смелее и красивее

Лондон сбесился от солнца, Лондон мчался.
Прорвал плотину поток цилиндров, белых с громадными полями шляп, нетерпеливо раскрытых губ. Неистовым от весны стадом неслись слоно-автобусы и, пригнув головы, по-собачьи вынюхивали друг дружку. Голосами малиновыми, зелеными и оранжевыми орали плакаты: «Роллс-Ройс», «Вальс – мы вдвоем», «Автоматическое солнце». И везде между мелькающих ног, букв и колес – молниеносные мальчишки в белых воротничках, с экстренным выпуском.

Отношение миссис Фиц-Джеральд ко всему миру было определенно со знаком минус: «нет». Минус начался с тех пор, как пришлось продать замок в Шотландии и переселиться на Аббатскую улицу. В органиста Бейли минус вонзался копьем.

Люто замороженный, Петербург горел и бредил.

В гости бабу еще - туда-сюда, пустить можно. А в себя уж - ни-ни. В себя пустил - пропал. Баба - она, брат, корни - вроде лопуха пускает. И не вывесть никак. Так лопухом весь и зарастешь.

Колышется, свертывается, развертывается голубой холодный сполох. Сверкает снежный наст, на снегу -- перепутанные тени от оленьих рогов. У Кортомы перед воротами стоят, запряжены, легкие кережки: нынче Кортома трогается в Норвегию за товаром. В рваных малицах, с зелеными под сиянием сполоха лицами, стоят, провожают.

С длинностволой принаследной отцовской пищалью Марей целыми днями бродил в лесу. Тихий день -- и издалека слышен в лесу голк людской, стук топоров -- с лопской поляны. Ветреный день -- и поют золотые листья прощальную песню, срываются, крутятся -- и за каждую веточку: еще хоть бы секунду...

Холодный серебряный вечер. Вверху -- месяц, и внизу в воде месяц, а кругом -- оклад старого, кованного чешуйками серебра. Чеканены по серебру -- черные, молчаливые карбаса -- черные иголочки-мачты, черные человечки -- мечут в серебро невидимый ярус. И только плеснет весло, проскрипит уключина, прыгнет пружиной -- плашмя шлепнется рыба.

Всякое утро Пелька меняла примятый мох. Всякое утро, напевая, навораживая, плела свежий можжевельный венок, вчерашний - вешала на стены. Может быть, зеленые венки - жертва Богу. Может быть, зеленые венки - счет дням и ночам: с зажмуренными глазами дни и ночи мчались сквозь чащу, сквозь белое бессонное солнце, мимо тихих лесных озер.