Цитаты из книги Исповедь маски

– Нет, пить не буду, – произнес я, чувствуя, как холодеют щеки. – Ни в коем случае.

– Ах ты, похабник!

Несмотря на все бессмысленные, тщетные сомнения – а они продолжают терзать меня и поныне, – я ни разу не отклонился от своего детерминизма, почитая любые колебания за духовный соблазн.

Оказалось, что мы - давно уже не в детской, а в комнате для взрослых, где двери, открывающиеся лишь наполовину, полагается чинить. Вот и наши отношения напоминали такую дверь - следовало с ней что-то сделать, чтобы она открылась до конца.

С такого расстояния невозможно было отличить наш истребитель от вражеского бомбардировщика, но тем не менее всякий раз, когда алое небо прочерчивал падающий самолет, зрители громогласно ликовали. Самое большое рвение проявляли подмастерья и ученики. Они расположились в своих щелях, как в театральных ложах, – аплодировали, ободряюще кричали. Я подумал, что, когда смотришь издали, в общем-то, неважно, чей самолет сбит, свой или чужой. Такая уж это штука – война…

Любопытство не ведает этики.

Истинная боль никогда не ощущается сразу.

Я попросту не хотелбыть собой, и этим страстным, но неосуществимым желанием пытался подменить инстинкт, рождающийся в нормальном человеке самым естественным образом.

...человек больше всего увлечен путешествием, когда готовится к нему.

Однако, скорее всего, с помощью оглушительного хохота гимназисты пытались избавиться от стыда, тайно терзавшего каждого из них. Глядя на залившегося краской товарища и покатываясь со смеху, они испытывали облегчение, ибо могли безнаказанно поглумиться над собственным чувством стыда.

Или – хоть это и звучит абсурдно – бывает раскаяние, предшествующее преступлению?

Бабушка у Соноко была дама благовоспитанная и умела говорить приятные вещи. Но слова ее казались мне такими же ровными, гладкими и ненастоящими, как ее фальшивые зубы.

Неужто вы думаете, что я пишу из прихоти, как Бог на душу положит, – лишь бы было складно? Уверяю вас, это не так.

Древняя могучая река, сохранившаяся где-то в тайниках твоей памяти, несла тебя на своих волнах. Кто знает, быть может, по какому-то труднообъяснимому капризу судьбы у тебя в подсознании возродилась дикая и свирепая чувственность далеких предков, управляющая твоими страстями и желаниями?

нет ничего отвратительнее соединения смерти с обыденностью.

для меня раскованность — это возможность быть серьезным, и мне казалось, что Соноко я могу не бояться. но как же моя маска? ведь я собирался разыгрывать абсолютно «нормальную» любовь?!

даже совсем маленькое, короткое счастье было нам не к лицу. да, у нас вошло в дурную привычку считать, что за самый крохотный кусочек блаженства непременно придется расплачиваться