Цитаты из книги Племянник гипнотизера

— Понимаешь, Боря, миллионы лет назад лежал на берегу моря камень… И вот природа решила создать из него свой идеал. Она взялась его обдувать ветром, палить солнцем, мыть дождями, и в результате появился ты. Сложный, удивительный механизм. Властелин мира. Звено в цепи, ведущей к идеалу. Понимаешь, мы едим, пьем, любим и не подозреваем, что постоянно, но неизменно совершенствуемся. Каждое поколение – звено цепи, и с каждым разом это звено все лучше и красивее. Понимаешь теперь, Борь, почему мы умираем? Потому что природа не терпит несовершенства. Идеал будет жить вечно. Может быть, опять в виде камня…

В сорок восьмую комнату комендантша тетя Дуся заглянула просто так, для очистки совести. Живущий в этой комнате Петр Музей, конечно, не мог позволить такого легкомыслия, как похищение с плиты кипящего чайника. Но картина, которую увидела тетя Дуся, заставила ее оцепенеть. Отличник, член профкома, редактор стенной газеты, человек, с которым даже преподаватели здоровались за руку, валялся прямо в туфлях на скомканной кровати и заплетающимся языком бормотал формулы. На столе стоял пропавший чайник, валялись огрызки соленых огурцов и колбасы. Не веря своим глазам, тетя Дуся приблизилась на цыпочках к кровати и привычно втянула воздух широкими ноздрями, похожими на телефонные мембраны. Сомнений не было. Пахло спиртным. – Ах ты, сердешный, – пожалела тетя Дуся и деликатно удалилась из комнаты, захватив чайник. Слух о том, что Петр Музей напился, быстро распространился по общежитию. В сорок восьмую комнату стали заглядывать любопытные. На пьяного человека вообще интересно посмотреть, а на отличника и общественного деятеля – тем более.

Я достал со шкафа кипу чертежей и папок. Заметив на наших лицах каменную решимость, Вацлав Кобзиков заволновался. – Опять расселись, мумии египетских фараонов! Сегодня комната нужна мне! Понятно? Я тоже плачу десятку! Проваливайте в читальный зал! Ким ответил на нервные выкрики презрительным молчанием. У них с Кобзиковым с самого начала установилось что-то наподобие взаимной любви с минусом. Вацлав никогда не упускал случая поиздеваться над капитаном. – Хотя бы рубашки надели, фараоны! – кричал ветврач. – Будут девушки приходить, а они устроили здесь физкультурный парад! У Кима пятно сзади масляное на майке! – Что ты говоришь? – елейным голосом спросил Ким. – Придется снять. Неудобно перед дочерью министра. Он стащил майку и бросил ее на кровать. – Ну хорошо же! Я вас все равно выкурю! – пообещал грек. – Я вам создам условия! И началось. Вацлав стал свистать, пытался петь, двигал мебель с места на место и вообще вел себя безобразно. – Это мы еще посмотрим: кто – кого! – сказал Ким. – Как, ребята? Мы с Тиной выразили согласие. В самом деле безобразие: люди изобретают сеялку, а тут будут девицы шляться.

– Гляди – твой некролог! – сказал Петр. Да, это было Сашкино жизнеописание. По всей форме, с портретом и словами: «Память о нем будет вечно жить в наших сердцах». Скиф просиял. Лысый художник достал кнопку, поискал свободное место на ватмане и, не найдя его, вонзил в фотографию, прямо Сашке в лоб. – Куда колешь? – не выдержал племянник гипнотизера. – Никакого почтения к умершему человеку! – Был бы человек, а то – так, – буркнул, не оборачиваясь, профкомовец. Скиф вспыхнул. – Зачем же тогда написали: «Память о нем будет вечно жить в наших сердцах»? – Так всем пишут. Уж на что был дрянь человек, и то написали. – Чем же он был «дрянь»? – спросил Сашка. Художник достал из кармана еще кнопок, сдул табачные крошки и неторопливо продолжал: – Уж сколько лет здесь работаю, а такого не видал. Не было таких в нашем институте. – Ты говори конкретно, – насупился Скиф. Этот разговор, видно, сильно задевал его. – Могу и конкретней. Для него ничего святого не было. Над всеми смеялся, всех обманывал. Для него обмануть, оставить в дураках человека – одно удовольствие. Будь моя воля, я бы в институте вечер отдыха устроил по случаю его утопления. Племянник гипнотизера сделался мрачнее тучи. – Ты, парень, что-то уж чересчур разговорчивый, – сказал Скиф. – Я таких не люблю. Обернись-ка! Однако должного эффекта не получилось. Профкомовец, конечно, очень удивился, но со стула не упал. – Жаль, – сказал он. – Полдня просидел над этой штуковиной, а теперь ни рубля не заплатят.

Не знаю его фамилии, его мимом дразнили. Учился лет пять назад в нашем институте Вот хохмач был! Под любого мог подделаться. Один раз ректор в командировку уехал, так он под него подделался, зашел в кабинет и целый день принимал посетителей. Даже заседание ученого совета провел. А вечером дочка ректора к своему папаше зашла и тоже не узнала. Даже в щечку поцеловала. Он из-за этого и все дело затеял, чтобы она его в щечку поцеловала. Полгода потом не могли разобраться. Ректору стали не доверять. Так перед каждым заседанием он себя за бороду дергал, чтобы доказать, что настоящий.