Заговор чувств

...мой друг, нас гложет зависть. Мы завидуем грядущей эпохе.
Если хотите, тут зависть старости. Тут зависть впервые состарившегося человеческого поколения.

Жизнь человеческая ничтожна. Грозно движение миров. Когда я поселился здесь, солнечный заяц в два часа дня сидел на косяке двери. Прошло тридцать шесть дней. Заяц перепрыгнул в другую комнату. Земля прошла очередную часть пути. Солнечный зайчик, детская игрушка, напоминает нам о вечности.

Ученые, чиновники, судьи, актеры переходят на сторону народа. Все, кто раньше работал на вас и получал за это гроши, в то время как вы жирели, все несчастные, обездоленные, голодные, исхудалые, сироты, калеки, нищие- все идут войной против вас, против жирных, богатых, заменивших сердце камнем...

Беседа, которую хочется вести, должна быть тонкой, на полутонах, на полусловах.

Мы имеем в конце концов право выбрать из всего Пушкина строки, которые нам нравятся более всего.

И пусть у гробового входа…

Пять раз подряд повторяющееся «о» – «гробово-говхо». Вы спускаетесь по ступенькам под своды, в склеп. Да-да, тут под сводами – эхо!

Анненков чудесно вспоминает о встречах с Гоголем в Риме, в то время, когда писались «Мертвые души». Он как раз написал главу о Плюшкине – ту, следовательно, где сад, где береза, как сломанная колонна, где упоминание о красавице третьей сестре, где доски моста, ходящие под проезжающим экипажем, как клавиши… Гоголь, вспоминает Анненков, был в восторге от написанного – и вдруг пустился по римскому переулку вприсядку, вертя над головой палкой нераскрытого

И вот я сижу в цирке в субботний вечер. Билет куплен на деньги, сбереженные в течение недели от пятачков на завтрак. О, это никак не умаляет гордости! Боже мой, я силен и красив – я юн! – а то, что у меня нет денег – разве они есть у полубога?

Стоит вспомнить, как горды мы в юности. Эта гордость основана на сознании своей красоты и силы, если вы даже и некрасивы и несильны! Да-да, красоты и силы, так как молодость по существу красива и сильна.

Какую первую книгу я прочел? Пожалуй, это была книга на польском языке «Басне людове» («Народные сказания»). Я помню, как пахла эта книга, теперь я сказал бы – затхлостью, как расслоился угол картонного переплета, как лиловели и зеленели мантии седых королей, как повисали на горностаях черные хвосты… Это была история Польши в популярных очерках – о Пясте, о Локетке, о Болеславе Храбром, о Казимире Кривогубом. С тех пор мне и кажется, что изображения могут гудеть. Эти картинки гудели.

Люди, представляющие в цирке, не любят слез. Они слишком часто рискуют своей жизнью.

Есть очень хорошее средство от страха: заснуть.

Как редко мы останавливаем внимание на мире!

Какое емкое явление — век! В нем успевают совместиться много поколений, событий, изменений лица культуры.

Лень и бездеятельность Обломова вовсе не "национальны", а характеризуют его именно как душевнобольного, каким он действительно был.

Дети всегда завидовали этому продавцу. Зависть - дурное чувство. Но что же делать!

Доктор пошевелил его. Слесарь не хотел вставать. Он умер.

Мальчишке очень захотелось иметь такой кнут, но это было невозможно по многим причинам.