- Дафночка, милая.. нас заметят!
- Не заметят, Саш, мы будет осторожными. Как любовники-лунатики.
- Сомнительная осторожность, Дафна.. Я буду обниматься с травкой под окном, а ты — с клёном. Меня санитары повяжут сразу, а о тебе подумают, что ты романтичная женщина.
- Давай сделаем это, Саш. Ну пожалуйста.
- Ладно, давай. Только по быстрому. Мне нужно ещё успеть на свидание с Травкой.
- Звучит так, словно это свидание с санитарами.
- Просто у меня любимую так зовут..
Поздний вечер. Я и Дафна, крадёмся по опустевшему переулку. Мы преследуем — старушку…
Тут наверно стоит пояснить: нет, я не выпил. Я не страдаю шизофренией.
Просто так иногда бывает в жизни: когда тебе нечем и некуда жить, ты бессознательно хочешь нарушить привычное течение жизни, совершить что-то безумное, быть может — смертельно опасное. Стать на миг тем, кем ты мог бы стать лишь во сне, и то, проснувшись с криком, сжимая перепуганную кошку, как хвостатый букет цветов.
Кем стать? Травкой, кошкой, маньяком-нежным, космонавтом-лунатиком, ангелом-эксгибиционистом, показывающим в парке, сияние бессмертия, распахивая крылья, как плащик: старушки и женщины, нежно улыбаются.. Одна старушка даже нежно отдала душу, не то ангелу, не то богу.
В экзистенциальном плане, рассказ Дафны напомнил мне чудесный стих Ходасевича.
Все жду: кого-нибудь задавит
Взбесившийся автомобиль,
Зевака бледный окровавит
Торцовую сухую пыль.
И с этого пойдет, начнется:
Раскачка, выворот, беда,
Звезда на землю оборвется,
И станет горькою вода.
Прервутся сны, что душу душат.
Начнется все, чего хочу,
И солнце ангелы потушат,
Как утром — лишнюю свечу.
Это крайнее томление человеческой души, задыхающейся в Этом мире и сознающей: чтобы он был «расколдован» или изменён к лучшему, с этим миром должно случиться что-то ужасное, нарушив и разорвав его форму, норму, привычный порядок вещей.
Именно поэтому я вышел с томиком Дафны в вечерний переулочек: мне захотелось на вечер, умереть, потому что без любимой я и так не живу. Мне захотелось стать максимальной своей противоположностью: старушкой или.. маньяком.
К счастью, или нет, но мы живём в грустном мире, в котором легче стать маньяком, чем старушкой или травкой.
Не смейтесь, так на меня повлиял рассказ Дафны.
Я вообще очень странно общаюсь с искусством: словно с ангелами.. играю в русскую рулетку.
Мой смуглый ангел был в Москве, не со мной, а с другим, со своим любимым: мне нечего было терять. Булгаковская Маргарита от горя стала ведьмой. Я - стал маньяком. Нежным.
Я крался с улыбающейся Дафной по тёмному переулку, прижимаясь к стене, словно робкая тень.
Жертву выбрал я. Дафна хотела преследовать мужчину. Но я ей сказал, что в России сложно запугать мужчину, хотя и заманчиво красться за ним. Но можно получить в лоб.
Девушку преследовать я не хотел: мог сильно напугать её.
Выбор пал на старушку. Она могла не понять, что она — жертва.
Я нежно крался за старушкой, прижимался к зданиям, почти так же нежно, как к смуглому ангелу, почти лаская оголившееся бедро дома (шёл ремонт), прятался за столбом, из-за которого, улыбающейся нимфой выглядывал синий томик Дафны.
Старушка всего два раза обернулась. Не знаю, что она подумала. Что я лунатик или романтик. Она мне даже улыбнулась, когда я выглянул из-за столба: может она подумала, что ей улыбнулось счастье на старости лет?
Старушка шла по переулку, улыбаясь незримыми крыльями (если бы я был реальным маньяком, она могла умереть, и я чувствовал свою ответственность и.. нежность к старушке и к смуглому ангелу, словно я чуточку преследовал любимую свою.. через 50, когда я уже давно буду мёртв, а она, в парке ночном, вспомнит случайно обо мне), а я прижался к дому и опустился по стенке, как при расстреле, сел на землю с Дафной и тихо заплакал.
Чего и говорить: маньяк из меня — никакущий.
С одной стороны, я был рад, что я — нежный и робкий маньяк, подарил старушке жизнь.
С другой стороны мне было грустно за себя: моя любимая, в Москве, целуется с самым счастливым мужчиной на земле, и думает: а где же Саша? Наверно забыл меня и развлекается с женщинами..
Какое там! Саша, ночью, превращается в застенчивого маньяка и преследует вместе с Дафной — старушек!
Ещё не известно, кто больше рисковал жизнью. Видели бы вы улыбку той старушки!
После рассказа Дафны, мне нежно подумалось: чисто художественно, было бы восхитительно, если бы Дафна в прошлой жизни была возлюбленной Эдгара По, она целовала его нежно, ласкала его плечи, грудь..
Кто-то из вас спросит: Саша.. а ты точно ничего не пил? И что здесь.. художественного?
Согласен, если не договаривать мою мысль, то она довольно глупа, как новозеландский валенок.
Но теперь представьте, что Дафна — столь же трепетно и нежно как бы целует и ласкает рассказы Эдгара По, в своём творчестве, как когда-то целовала самого — По.
Я к тому, что и в своём рассказе — Алиби, она восхитительно, как Ференц Лист, сыграла на рассказе По — Овальный портрет.
В рассказе По, повествуется о художнике-маньяке, который в мрачном замке рисовал свою жену.
Она его ревновала к искусству, она как цветок, увядала без его тепла.. а он рисовал с неё портрет, днём и ночью, а она чахла и чахла, словно он переносил жизнь, с неё, на картину. И в итоге женщина умерла.
Но какое же чудо сделала Дафна из этого сюжета!
Представьте, муж и жена прогуливаются по мосту, обсуждают милые домашние пустяки: к ним в гости сегодня придут друзья..
И вдруг, мужчину словно осеняет мысль, он как бы выпадает из матрицы, как из гнезда — птенец, быть может ещё не осознающий себя птенцом и смутно помнящий, что он — десантник Алёша.
Мужчина — Фентон, вдруг осознаёт, что вся его жизнь — сплошной кошмар, и жена его намалёванная, и друзья никчёмные его, и сам распорядок жизни — как механический рояль, однажды заведённый кем-то. Всё это похоже на покорных марионеток.
И первая эмоция читателя — на стороне этого лондонского Нео с тросточкой и с усами, который осознал всю тщету жизни и её механический кошмар: он вырвался из него..
Символично, что это случилось на мосту: словно меж двух миров.
Читатель, как робкий ангел, следует за Фентоном, отправившего жену на машине домой: он что-то задумал. Что-то учудить, чтобы ещё больше — проснуться от кошмара жизни.
Что он задумал? Найти любовницу? Любовника? Уехать в Катманду и разводить там голубей?
Нет.. он задумал иное: страшное (хотя разводить голубей в Катманду, тоже страшно. Поверьте мне).
Он забрёл в бедный квартал, позвонил в первый попавшийся домик. Дверь открыла женщина, с потухшими глазами и судьбой.
У Фентона был план: убить.. кого-нибудь. Да, так иные и по сей день «просыпаются», насилуя мир и себя, красоту.
Это какой-то зачарованный домик, которому позавидовал бы и Андрей Платонов: ребёнок, тоже, весь потухший, как лунатик отчаяния, тихо играет на крыльце: он привязан к игрушке-совочку, чтобы не убежать.
Этот дом обречён на снос, и мама с сыном живут в подвале. Ну как живут? — существуют.
На миг, лицо женщины просияло: в её жизнь кто-то вошёл.. словно она давно уже, века, живёт с сыном на пустынной планете.
Если бы никто не пришёл к ней — она бы.. покончила с собой.
К слову сказать, если бы Фентон был «мужчиной», то покончил бы с собой — он.
Так иногда бывает у трусов судьбы и политиков: желая покончить с собой и своей мерзостью, они убивают не себя, но — других, красоту или правду.
Фентон планирует убийство. И женщины и ребёнка. Но нужно же всё грамотно обустроить?
Он говорит ей, что ему нужно снять комнатку. В подвале. И женщина сама подкидывает ему судьбу.. словно она — бог: а вы не художник случайно? Зачем вам такая комнатка в подвале с увядшим окошком?
И что забавно, Фентон принимает её правила игры: он представляется.. художником.
Тонкий момент. Подрезая нити кукловода-жизни, в своей судьбе, наш лондонский Раскольников, бессознательно «отдаёт» себя в руки женщины, а женщина, как известно, (и красота) — наместники бога на земле.
Представляете такой дивный апокриф? Раскольников крадётся ночью в комнате старушки, у него топор прижат к груди.. но он ещё не знает, что старушка — маньяк-лунатик, и она притаилась за дверью.. с топором, и крадётся за Раскольниковым!
И тут Дафна вводит в текст — ангелов. Новые вводные: комнатка женщины запущена. Как и её жизнь.
Фентон ещё не знает.. что ему выпало божье чудо: соприкоснуться со своей жизнью, в образе Женщины и ребёнка, и этот дом — это тоже, его жизнь, запущенная и грязная.
На стене комнатки грязной, как в кабинете Достоевского, висит портрет Мадонны с сыном.
Это не просто символ. Это — тайный подвал сюжета. Для лунатиков чтения.
С одной стороны, Фентон должен будет убить.. новую Мадонну с сыном.
Это тончайший оммаж к Достоевскому и его Братьям Карамазовым, и второму пришествию Христа — в Севилье: Христос там никому не нужен.
А у Дафны, второе Пришествие свершилось — в образе Богоматери, и Христос — не взрослый, а ребёнок. Быть может это совершенный, с эсхатологической точки зрения, образ Христа: он и Богородица — одно целое: от взрослого Христа, кровожадная толпа, ждёт мести и кары грешникам, а Христос-ребёнок с мамой — априори, милосерден, он — совершенный бог, который не нужен Этому миру. И он осуждён на новое распятие — у Дафны. От руки «пробудившегося», вполне либерально пробудившегося человека, которому нужно потрясти мир и его основы — своей душонкой, ему нужна слава и власть.
Дафна очень тонко и опасно играет на евангельской теме, как.. ангел: на грани веры безмерной и безмерного низвержения веры.
У женщины в этом зачарованном доме — еврейская фамилия: Кауфман. Но еврейское имя и у жены Фентона: Эдна, что значит — радость, Эдем.
Фентон покидает Эдем, он — как падший ангел, как Адам.. убежавший от Евы (то есть мы видим мир, в котором грехопадение совершил мужчина, а не женщина: это безумный мужской мир, где вечно распинается — красота, истина, душа — Женщина, то самое Вечно-женственно начало мира, по Плотину, которое в мужском мире вынуждено ютиться в «подвале», словно в Пещере Платона).
На этом месте, я мысленно слышу аплодисменты четырёх феминисток и.. пяти санитаров.
Анна Кауфман, когда-то подверглась сексуальному насилию в Германии, бежала и встретила мужа, а потом.. и муж убежал от неё и сына.
На верхнем уровне, мы видим тонкую и мимолётную аллюзию на еврейскую трагедию во время войны и Холокост, достигающей своего пика, в постоянной утечке газа в доме, обречённого на снос.
С другой стороны, это инфернальная евангелиада, ибо Анну (Марию, по сути), бросает и муж, и она остаётся с сыном, одна в этом безбожном и безумном мире, в котором любовь, привязана к игрушкам морали и сомнений, так же, как её ребёнок привязан к игрушке: это почти прикованность к кресту, но на эфемерном ещё уровне.
Приход Фентона к Марии и Христу — это мрачнейшая инферналиада отсылки на явление ангела к Марии и её зачатие: к Анне (Марии) пришёл не ангел, но — дьявол, чтобы её убить.
Фентон мнит себя художником, и не замечает, что Анна — беременна.
Он — слеп, и это чудесно выражено, когда он рисует сначала ребёнка Анны, потом её, а потом — себя. Некая радуга пробуждения: Христос, Богоматерь, Человек (он).
Но он, бездарность, не может нарисовать себя, с открытыми глазами не выходит, а с закрытыми — получается, но — кошмарненько.
Это образ сна, почти буддийского, тройного сна жизни: сна Жизни, от которого проснулся Фентон, сна бога и человека.
Символично, что Анна позирует ему с сыном, и ест апельсин (их много в Севилье, где по Достоевскому, случилось 2-е Пришествие? не важно. Анна, с ребёнком и апельсином, похожа на гогеновкую Мадонну, на своём грустном островке полуразрушенного дома).
Тема апельсина очень важна в рассказе: это образ солнца (символ нарождения Бога). Мандариновые шторки, которыми украсила подвал, «Мария», и кожура апельсинов в мусорке, куда в конце рассказа выбросил таинственный свёрток, Фентон (по сути, трансцендентальный акт суицида).
Любопытно, что Анна, приняв у себя Фентона, как «художника», который должен её убить, по-детски наивно предложила ему… себя, слегка приоткрыв халатик.
Символ чудесный и.. страшный. На ноуменальном уровне, она как бы предлагает «пробудившемуся», довести до конца свой образ, свою мысль: отречься, убить себя прежнего, а не кого-то ещё. Стать мистическим мужем Марии и сыном Христу, дабы жизнь просияла Новой любовью.
Но он этого не выбрал. Он испугался «искушения» Марии и.. сослался на свои мнимые ранения на войне и что он «ранен» Там, и потому ничего не может.
Чудесный символ духовной импотенции Фентона и ему подобных.
Но этот образ, Дафна доигрывает просто изумительно, показывая, что вот такие духовные и либеральные импотенты, могут изнасиловать не тело женщины, но — саму жизнь и судьбу женщины, — изнасиловать саму любовь и надежду.
Фентон думает, что он преодолел пошлость жизни, он вырвался на свободу, и теперь он не лакей и кукла заводная, а — почти бог, он сам творит свою судьбу. Вот только этот бог, — бездарен и нелеп, жалок: то, что он рисует на картине — не жизнь, а пародия (думаю, тут Дафна закадрово спорила с модернисткой живописью и не только, но как и у Достоевского в Бесах, спор с либералами вылился в первый экзистенциальный роман 19 века, из которого вышли все французские экзистенциалисты).
Анна увидела себя на портрете и грустно сказала: неужели вы меня такой видите?
У меня тут рот как у рыбы…
Тоже чудесный символ, двойной: 1) Это древний христианский символ, и на греческом, рыба — Ихтис, являетяс шифром: Иисус Христос спаситель (если верно помню). 2) Рыба на берегу, которой нечем дышать. Этот образ обрастает «мясом», когда Фентон сбрасывает с моста в реку, свои рисунки и картины. Этот образ встаёт во весь трагический рост, в конце рассказа: нечем дышать.. Марии и Христу, в мире «людей». Люди — почти синоним «чудовищ» у Дафны.
Это же чистый Андрей Платонов: мысль о том, что Мария и Христос — могли погибнуть в газовой камере в концлагере.
Разумеется, лишь на верхнем уровне символа, речь идёт о трагическом эхе Холокоста. На глубинном уровне — это экзистенциальный образ нового распятия Христа, но уже — с Марией: т.е. тотальное распятие, без возможности воскресения и надежды: это приговор Человечеству.
Фентон обращается в нравственного Джекила и Мистера Хайда: днём, он как бы спит, ведёт механический образ людей, работает на опостылевшей работе, любит ненавистную жену, дружит с глупыми друзьями… а вечером, превращается в Мистера Хайда: он — художник, быть может, гений, и он убьёт скоро — Марию и Христа: перевернёт Мир!
Фентон презирает женщин и жизнь. Он — по сути, мёртвый. Он — выкидыш жизни. Его встреча с Анной (Марией и Христом), это трансцендентное блуждание в лимбе, его умершей души (судьбы?), ему был дан второй шанс.. но он его не понял.
Если человек — ничтожество, то если он будет пробуждаться от ничтожества жизни хоть 1000 000 раз, он не проснётся. Он будет спать ещё крепче, но будет искренне думать, что проснулся: наоборот, человек зарывает себя в глубинный и хтонический сон жизни.
И поруганное творчество и любовь, станут образом распятого бога, но уже распятого на холсте, как на кресте.
У каждого есть шанс проснуться от пошлости жизни и его механического ужаса. Но только - в любви. Без любви, эта жизнь — пошлейший сон и кошмар, от которого мы кричим во сне, и не слышим своего крика. Слышит только любовь.. одинокая и напуганная, как ребёнок Анны, привязанный к игрушке, на ступеньках.
Без любви, у нас просто нет алиби: мы априори виновны вне любви.
74 понравилось
