Хорошо, когда все понятно: перед императором надо склониться, жену обнять, ребенка поцеловать перед сном, прекрасным ландшафтом восхититься. А что прикажете делать, если на вас с воплем «Дорогой ты мой!» бежит пирог с абрикосами? Смеяться? Плакать? Отстреливаться? Съесть его? Обнять? Или поскорей закрыться рукавом, чтоб в лицо не ляпнул? Хуже нет, чем встретиться с непонятным.

Кенет молча кивнул в ответ, от смущения не зная, под какую половицу провалиться. Возраст сказывался: в пятнадцать лет люди часто куда меньше боятся умереть, чем попасть в неловкое положение. В больнице Кенет отважно бросился защищать раненого Аканэ от троих сразу, а в опочивальне наместника не знал, куда спрятаться от изъявлений благодарности.

Однако вечным даже ожидание не бывает.

Страх мешает понять. Затемняет смысл. Искажает. Выворачивает наизнанку.

– Утку в кисло-сладком соусе, любезнейший, и полкувшина каэнского вина с пряностями, – распорядился незнакомец. – А для молодого человека…
– Спасибо, я сам, – прервал его Кенет. – Лапши с грибами и холодного сиропа со льдом.

Есть в дружбе настоящих воинов что-то потаенно нежное, стыдливо беззащитное – настолько беззащитное, что любого неосторожного слова боится. Что-то, чего нельзя и вовсе высказать словами. Нечто сокровенное, что охотно прикрывается иронией или прячется за напускной суровостью – той, которой истово подражают люди, не изведавшие ни войны, ни дружбы. А потому пытаться хоть приблизительно пересказать беседу двух воинов после разлуки – мучение сплошное. Хуже, чем об истинной любви рассказывать.

Женитьба – это для людей пожилых, которым уже лет двадцать стукнуло.

Мир течет, как ручей, и если накидать в этот ручей мусора, вода замутится, и течение ручья изменится.

Благодеяние портит характер. Человек перестает рассчитывать на свои силы, начинает надеяться на чужую помощь... Благодеяния плодят бессильных, неумелых, неспособных, беспомощных. Хочешь уничтожить человека – помоги ему. Разве не так?

Самая гнусная ложь — это ложь с помощью правды. Ложь была не в том, что он сказал, а в том, как он это сказал, кому, а главное — зачем.

... страх питается одиночеством. Не всегда, но как правило. Даже в толпе страх жив одиночеством.

Горы - это сон земли о парении в облаках.

Если человек забыл, как краснеть, – считай, все. Ничего путного из него уже не выйдет.

Каждый человек сам определяет свою судьбу... если он только достоин называться человеком. Так что если судьба его в беспорядке, сам он в этом и виноват.

Ум, конечно, или есть, или его нет, зато возраст — дело наживное.

Да и нет на земле человека, который на самом деле совсем уж ничего не боится: ни смерти, ни рабства, ни долгов, ни мышей, ни темноты... словом, чего-нибудь. И если ты не знаешь страха — значит ты не знаешь, как с ним справиться, когда перед тобой лицом к лицу встанет твой тот самый страх, главный, единственный.

Ты лучше пей, пока дают. От жратвы и питья в лесу нельзя отказываться. Кто знает, когда опять разживёшься добычей?

Самая гнусная ложь — это ложь с помощью правды. Ложь была не в том, что он сказал, а в том, как он это сказал, кому, а главное — зачем.

Рождение – очень серьезное дело. Возможно, даже более серьезное, чем смерть.

Вот теперь Кенет отлично знает, что такое слава. Это когда ты сделал что-то настолько трудное, что надорваться в пору, а в результате каждый балбес, о котором ты и знать не знаешь, получает право перемывать тебе косточки.