Кофемолка

В России «лишних людей» не гложет тяга к малому предпринимательству

Страх - это резкая перетасовка других страхов, подумал я тогда. Страх - это когда перестаешь бояться, что в тележке стюарда не останется курицы, когда та докатиться до твоего места.

Я принял душ, почистил зубы, проблевался, почистил зубы. Беседа с Ки странным образом воодушевила меня. Я почувствовал, что готов предстать перед любым противником, спокойно и последовательно обсудить камень преткновения и найти взаимовыгодное решение, позволяющее обеим сторонам сохранить достоинство. Потом я проблевался еще раз.

Страх — это резкая перетасовка других страхов [...] Страх — это когда перестаешь бояться, что в тележке стюарда не останется курицы, когда та докатится до твоего места.

Желтый грузовик с логотипом таблоида «Нью-Йорк Пост» протрясся по булыжнику к Хаустону опылять город ежеутренней истерикой.

У районов не бывает характера. У них есть дома с рентабельными первыми этажами. Характер бывает только у людей. И представь себе, люди ездят с места на место и возят свой характер с собой.

Я бы сказал вам, что будет справедливо, — отчеканил я, пугая самого себя. — Но это не телефонный разговор. И мне для него понадобится бензопила.

Первый признак того, что ваши дела плохи, — когда начинаются игры в прятки с банкоматами. Когда вы отказываетесь от проверки баланса на счету или быстро, не глядя, мнете отчет, будто незнание сделает ваши ресурсы неисчерпаемыми. Когда каждая попытка снять трехзначную сумму приравнивается к игре в рулетку: повезет мне сегодня или нет?

Это было, безусловно, разновидностью извращения, к тому же довольно распространенной: муж, втайне мечтающий застать жену с загорелым сантехником, жаждет опосредованного подтверждения ее привлекательности. (Ну, или он латентный гей.) Все извращенцы пытаются найти что-то, что они потеряли. Все перверсии — прустианство.

«Любовь» была таким же пустым звуком, как «бизнес». Беготня в соседнюю бодегу и обратно для того, чтобы продать незнакомцу бутерброд с выгодой в отрицательные 25 центов, не имела ничего общего с бизнесом; беготня вдвоем не имела ничего общего с любовью.

В целом наша кухня напоминала некогда модный городской район в состоянии упадка. Сначала откидываются бутики и галереи, и на их место въезжает «Гэп»; затем «Гэп» уступает место «Олд нэйви», «Олд нэйви» — магазину «Все за 99 центов»; не успеешь оглянуться, как молодежь в огромных куртках начинает топтаться у закрытой бодеги и женщина в мини-юбке склоняется к пассажирскому окну «форда-тауруса» для делового разговора с нервным водителем.

Волшебное слово «трюфеля» добавляло не менее пяти долларов к цене блюда (что бы вы предпочли, «бутерброд с яйцом» или «яйцо пашот с трюфелями на поджаренной бриоши с ростками подсолнуха и тертым грюйером»?), но означало оно только то, что мы вытряхивали на яйцо пару капель масла из белых трюфелей. Это масло, хоть и действительно дорогое — около ста долларов за бутылку, — было достаточно ароматным, чтобы взять всё остальные ингредиенты в заложники и высадить их где-то в районе Монте-Карло.

Так, представлял себе я, функционируют очень старые браки — все эти трогательные и немножко страшные пары, которые вечно сидят в дальнем углу хорошего французского ресторана, поглощая обед из трех блюд без единого слова.

Когда вокруг столько брошенных детей, желание родить своего означает одно: два солипсиста хотят перемешать свои черты.

Когда дела по-настоящему, безоговорочно плохи, их лень поправлять; лихорадочное гостеприимство уступает место ощутимому раздражению от самой идеи покупателей. Наверное, щелкает некий внутренний тумблер, и ты начинать воспринимать кафе как свое личное пространство, а посетителя — как его нарушителя. Или включается брутальная логика: один четырехдолларовый заказ не спасет твое заведение, но потратит твое время. Каждый зашедший превращается в нечаянного представителя всех прошедших мимо.

Я встал на колени и стал щуриться на кафель. Каждое темное пятно, каждое светлое пятно, каждое пустое место было им. Кольцо — такая страшно элементарная вещь.

Она сейчас занимается одним проектом с черепами… — Нина, должно быть, поймала мой полный ужаса взгляд, — нет-нет, ничего мрачного, это веселые черепа. Ну, карнавальные, Диа де лос Муэртос и все такое. Иронические черепа. Это сейчас очень актуально. Черепа — это новые рога.
— Я думал, что рога — это новые черепа.
— Они чередуются.