Йод

Так сложилось, что я утратил веру во всесилие красоты и гармонии. Сейчас я не смотрю на красивые тачки и рекламы. Мой взгляд ищет и находит бродяг с побитыми мордами, зевающих ментов, тощих, голодных гастарбайтеров, перекошенных колченогих стариков, угрюмых алкоголиков, и меж двумя красивейшими, в блеске чисто вымытых окон фасадами недавно отремонтированных жилых домов мне виден двор, где на уродливом балконе сушится бледное тряпье; мне кажется, я даже чую его запах, и это настоящий запах настоящего тряпья – какая-то старуха уже двадцать лет жалеет его выбросить, и я чувствую присутствие этой нищей старухи, чья жизнь сложилась не так красиво, как она хотела.

Миллионы тоже видят реальную жизнь в бинокль. Или, чаще, по телевизору. Миллионы побаиваются реальности. Миллионы хотят не реальную жизнь, а еще более качественный телевизор. И они правы, миллионы. Каждому отдельно взятому человеку вполне хватает своего личного фрагмента реальной жизни. Семьи, работы, квартиры. Детей, родителей, друзей. Внутри этого персонального фрагмента отдельно взятый человек полностью компетентен. Зачем ему остальная реальная жизнь? Она может больно ударить. Достаточно того, что о ней рассказывает телевизор. Или Хемингуэй.

Я думал, наша природа прочна и устойчива. Я думал, у русских сильнейшая генетика. Гордился голодными и злыми соплеменниками – ведь только голодные и злые умеют переделывать мир. Я верил в мой народ. Ведь мы столетиями недоедали, воевали, терпели. У каждого в предках есть или раб, или зэк, или солдат. Я полагал, запаса прочности хватит надолго, и мы, пусть и сытые, будем еще сто лет рожать жилистое, ловкое и смышленое потомство. Оказалось, нихера подобного. Пяти лет благополучия хватило, чтобы понять: мы тоже можем стать мягкотелыми. Мы тоже можем выродиться.

И я бы предпочел, чтобы Москва стала городом университетов, научных центров, музеев, картинных галерей, храмов и театров; чтобы арбитражные суды возводились не в тесном центре, в виде шикарных башен с подземными автостоянками, а в ста километрах южнее или севернее, в чистом поле, скромненько, в Рязани, в Калуге, в Егорьевске, в один этаж, и чтоб не сытые москвичи, а бедные провинциалы работали в канцеляриях тех судов, и чтоб все, кому приспичит арбитражно судиться, катались в Калугу или Егорьевск на поезде, дополнительно обогащая казну покупкой билетика.

Я пью скотч и привычно ругаю себя за узость мышления и цинизм. Всякий контакт человека с человеком рассматриваю с точки зрения практической пользы. Той или иной, бля, выгоды. Заинтересован, не заинтересован – скучно, плоско. Так нельзя, это подход сутенера. Люди прекрасны именно в те моменты, когда действуют вопреки выгоде. Я бы вырезал нахер из жизни всю выгоду, весь прагматизм, как цензор вырезает из текста площадные слова. Оставил бы главное. Любовь, смерть. Может быть, что-то еще, что-то между любовью и смертью; соленый, пахнущий йодом сквознячок, задувающий в щель, – там, где любовь и смерть прилегают друг к другу не слишком плотно.

Искусство брезговать – вот где мы достигли великих высот. Поэтому и только поэтому уроды кормят нас дерьмом, гонят воевать, отбирают результаты труда. Тотальный культ красоты выгоден тем, кто снимает кассу со своей уродливости. Самые красивые сказки двадцатого столетия сочинялись по приказу величайших уродов, чемпионов кровожадности. Гитлера и Сталина.
Диктатура красоты должна быть низложена. Сейчас красота не спасает мир, а губит его. Она – товар, она продается. Как и гармония. Посетите психоаналитика, запишитесь на курс йоги – вам взвесят, завернут и продадут любое количество первоклассной гармонии.
Тем временем – под хор воплей о гармонии – мир вокруг становится все более безобразным. Уродливое наступает; бороться с ним нельзя, поскольку оно не изучено. Территория уродливого – величайшая терра инкогнита, куда отваживаются пойти лишь несколько смельчаков в каждом поколении.

– Нет. Ты сильная, крепкая и морально здоровая девушка, – (тут она улыбнулась, а мне от ее искренней улыбки стало еще горше), – и ты не поймешь. Я маньяк и урод. Я очень любил жизнь и хотел иметь ее как можно больше. Я очень любил людей. Мечтал понять, что же это такое: человек. Почему одни люди строят храмы и школы, а другие – режут головы? Причем часто это одни и те же люди. Почему одни сидят в грязи и смеются, а другие живут в золоте и плачут? Почему?
Она хотела что-то ответить, она иногда умела отвечать простыми словами на сложные вопросы, но сейчас я не ждал от нее ответа, я хотел выговориться.
– Путешественник хочет дойти до края земли – так я хотел дойти до края человека. До его границ. И посмотреть, что там. За краем. Я пошел. Я был везде, где люди перестают быть людьми. Ты это помнишь, все было на твоих глазах...
Она кивнула. Я воодушевился:
– И вот я дошел. Заглянул. Я думал, что там, за краем – бог. А там – зверь. Теперь я не понимаю, что мне делать. Я точно знаю, бог – есть... Ведь я в него верю... Хотя ни разу не видел... Зато видел зверя. И теперь верю и в него тоже. Но есть кто-то, в кого я совсем не верю. Это я сам. Я так любил жизнь, что отравился ею.

Если долго и пристально смотреть на прекрасное, оно покажется отвратительным. Если годами изучать безобразное, можно возлюбить его и слиться. Бога никто не видел, не касался, не беседовал, но в него верят, его любят и поклоняются, он – олицетворение гармонии. Человек изучен, изнутри и снаружи, дотошно и детально, и в него не верит никто.
Поверить в бога нетрудно. А вы в человека поверьте.
В бога верят миллиарды. Скажи, что веришь в бога, – тут же благодарно примут, объяснят, что и как делать. Вот так входи, вот так кланяйся. Снабдят понятными книжечками. Но, заикнись только о вере в человека, – засмеют, а впоследствии закидают камнями. В честь бога возводят храмы, снаружи белые, внутри и сверху золотые. А человеку достаются норы, ямы и берлоги. Еще бы, ведь он – животное.

Есть знаменитая скульптура Шадра «Булыжник – оружие пролетариата». Мускулистый мужчина, мощно напрягши торс, выламывает из мостовой камень. Скульптура очень красива и абсолютно лжива. Таких атлетически сложенных пролетариев не бывает. Однообразный физический труд уродует тело. Пролетарии в массе своей худощавы и угловаты. Но главная ложь – в форме камня. Мускулистый отрывает от земли бесформенный, дикий камень, тогда как булыжник – это обтесанный кусок гранита правильной прямоугольной формы. То есть сначала рабочий человек, созидатель, в поте лица трудился, прикладывая руки к дикому камню, придавая ему форму, скалывая углы, вбивая в мостовую, – и только потом революционный пролетарий изуродовал, разгромил, выломал этот камень, дабы швырнуть в сатрапов.
Революция очень красива, а я не верю красоте, я верю истине.

Русского трудно заставить работать. Еще труднее убедить его обогащаться. Он уже изначально богат. У него есть главное – пространство. Место для жизни. Места неприлично много. Среднестатистический европеец или американец, разбогатев, немедленно расширяет жизненную территорию. Ареал. Приобретает просторное жилье или участок земли. Пространство умиротворяет и вообще очень мощно влияет на сознание. Однако моему соотечественнику не нужно тратить десятилетия, чтобы прикупить лишний акр. Достаточно выйти за околицу, чтобы узреть бесконечность.
Его упрекают в бесхозяйственности – а хули хозяйствовать? Вскопал, посадил – не выросло; пошел копать в другом месте. Земли много.
Достаточно посмотреть на тесные французские или немецкие города и села, где шаг с пешеходной дорожки означает вторжение на чужую территорию, где всякий квадратный метр кому-то принадлежит, передается из поколения в поколение и приносит прибыль или как минимум пользу, чтобы понять: русскому незачем быть трудолюбивым.
Он, разумеется, не глуп. Он знает, как возделать гектар, или десять гектаров, или десять тысяч гектаров – но как возделать универсум?
По той же причине русский человек, внутренне богатый, одновременно ощущает себя абсолютно незащищенным. Он не верит в закон и никогда не поверит. Никакой закон не сумеет защитить от этой черной, дико свистящей ветрами бездны – там, за околицей. Буря мглою небо кроет, сплошная метафизика, ничем не отгородиться от неба, бури и мглы.

В моем городе, как теперь и в любом другом, похороны, слава богу, давно уже не сопровождались напряжением сил и нервными перегрузками. Пришел, уплатил, и тебе все сделали: и венки, и транспорт, и домовину, и яму. «Вам назначено на двенадцать, в половине первого опускаем, не опаздывать». «Пройдите согласовать меню поминального стола».
Я развалил бы Советский Союз и установил самый циничный и грубый капитализм только для того, чтобы дать возможность людям вот так, без беготни и унижений, закапывать своих мертвых.