Игуана

То, что он желает, берёт силой, а того, кто ему чинит препятствия, уничтожает.
Вот такой язык мир понимает.

Для писателя, наверное, важнее всего не то, были ли его герои подлинными людьми или нет, а возможность поделиться с читателями своими мыслями посредством таких персонажей.

Никому не под силу прочитать все книги, какие были написаны.

Жизнь, а теперь ещё и книги учили его, что даже герои - как реальные, так и вымышленные - теряли большую часть своей силы, когда в жизнь любого из них каким-либо образом вторгалась женщина, и его поражало то, что даже самые суровые и энергичные мужчины позволяли собой верховодить женщинам.

Меня изо всех сил старались уверить в том, что я, родившись уродом, был настоящим исчадием ада, и в конце концов меня в этом убедили.

... физические истязания со временем забываются, а душевные раны, получаемые изо дня в день, не затягиваются никогда.

Всем нам хочется произвести на остальных впечатление, и когда мы не можем добиться того, чтобы нас любили или нами восхищались, мы готовы принять любое отношение, но только не безразличие.

Только мы, люди, можем любить мертвых, и это одна из самых больших наших ошибок.

Какой в чтении прок?

— Понять то, что написали другие, — непринужденно ответил француз. — Порой, когда мы испытываем одиночество, грусть или близки к отчаянию, то, что рассказывают другие, может принести нам успокоение. Узнаешь, как они подверглись похожим испытаниям и как их выдержали, и это помогает.

– Какой в чтении прок?
– Понять то, что написали другие.

В Древней Греции спартанцы бросали в пропасть детей, у которых имелся какой-то изъян. Многие животные тоже убивают таких детёнышей. Только наш вид находит удовольствие в том, чтобы оставить их в живых — чтобы затем постепенно сжить со света...

Мне надо построить свой собственный мир, и раз уж я не такой, как все, клянусь жизнью - ибо это всё, что у меня есть, - что впредь не подчиню ничему, что было установлено людьми. Не подчинюсь никаким законам и не признаю иного Неба и иного Ада, нежели мои собственные. Я сам по себе, остальные сами по себе.

Невелика честь одержать верх над трусом.

Она знала, что счастье навсегда осталось в прошлом, но так и не могла сама себе объяснить почему.

Ему было все равно, убить ли человека или убить тюленя, поскольку сами же люди внушили ему, что он не принадлежал к их роду-племени, не являлся им подобным, из чего следовало, что только убийство себе подобного представляло собой кровавое преступление с точки зрения Правосудия.

— Вижу, что ты не можешь скрыть отвращения. Я тебе противен! Но разве я виноват в том, что таким уродился? Я что, просил наделить меня подобной внешностью? Нет! Однако никто из вас ни разу не попытался меня понять, отнестись ко мне с участием или симпатией… Никто! Почему, в таком случае, я должен вести себя по-другому? Теперь мой черед.

— Вы вечно твердили, что я чудовище, — продолжил он после короткой паузы, — и повторяли это столько раз, что в конце концов я спрятался здесь, на голых скалах. — Он остановился, чтобы вздохнуть свободнее, поскольку, не имея привычки к произнесению длинных высказываний, почувствовал недостаток воздуха. — Я устал от этого. Я для вас чужой, вы для меня — тоже.

Какое, к черту, Одиссею было дело до того, спала Елена с Парисом или нет? Почему это Пенелопа должна была сидеть дома, пока ее муж пытался вернуть Елену старому маразматику?

Однако больше всего - больше, чем о себе самом, - ему нравилось разговаривать с ней о прочитанных книгах и нравилось узнавать что-то от нее.

- Ты просто чудовище!

• Тоже мне новость!