Писатель и самоубийство. Том 1

Трактат как лирический жанр

Есть авторы, по-настоящему раскрывающие свой художественный талант, свои способности стилиста и организатора текста, своё мастерство убеждения и огненной словесности – в области, как ни странно, агрессивно нехудожественной, а именно в жанре научпоп и прочем близлежащем non-fiction. Меня всегда удивляло, насколько научные труды, скажем, Умберто Эко ярче и человечнее его громоздких романов.

Радует не витийствование как таковое, а убедительность текста, рассказывающего внятным языком что-то новое или, на худой конец, одуряюще честное (не уверена, что такие требования «тянут» на определение художественности, и всё же). Ни того, ни другого никогда вы не сыщете в акунинских романах или в менее ангажированном, но оттого не менее игривом сборнике про кладбища (зато найдете массу чего другого хорошего, мало связанного с литературой). Но – да поди ж ты! – и того, и другого вдосталь в странном суицидологическом трактате на 500 страниц.

«Писатель и самоубийство» - маскирующее название для неудачного с точки зрения маркетинга дела: всестороннего описания одного из главных философских вопросов человечества – свободы. Никакого тут нет Гордого Писателя, никакого Демоничного Самоубийства. Лубочная картинка Фаустуса или Ивана Карамазова, Гоголя или Маяковского, пятящихся от хохочущего бесёнка добровольной смерти (ну или от элегантного вьюноши с антрацитовыми глазами) – вся эта переливающаяся, но сонаправленная многозначность, чего уж там, чарует, но ничего это в тексте ниже названия нет. Ещё одно, кстати, качество правильной художественности: заманить метафорой, чтобы затем пригвоздить чем-то настоящим, до чего бы мы ни за что на полку не дотянулись, ибо что может быть скучнее самоценной философии, типизации, скрупулезных обобщений?

Разумеется, книга эта не о писателе, а о человеке. Люди с пером служат в ней необходимыми Чхартишвили-собирателю наглядными пособиями (есть у него свойство предполагать людей дураками, и небезосновательное, конечно). Интермедии, разряжающие упоительный по пафосу и всамделишности текст, виньетки, скабрезные статейки из забытых газет времен очаковских, литературные анекдоты - любое, в общем, занимательное для почтенной публики белье, непоправимо испачканное рвотой, кровью, спермой и безнадежностью – лишь бы почтенная публика не потеряла нерва вопроса, не сбилась с динамики рассуждения, не закрыла, в конце концов, столь мучительную и важную для автора книгу.

Прелесть в том, что за подобный рыночный приём никто не платит шкурой. Если бы частыми гостями авторской статистики были обычные несчастные люди – это была б книжонка изуверская, а так… в анатомическом театре только те, кто всю жизнь как раз мечтал оказаться на холодном столе публичного внимания, да так увлекся, что однажды буквально выворотил себе нутро. Метафора поглотила метафору: душа, описанная через телесные термины, убивает тело, чтобы поговорить о душе. And so on...

Эта услуга двусторонняя: Чхартишвили дает писательской братии отличный повод ещё разок объединиться в общей боли невольников-эксгибиционистов, они же помогают ему, напротив, остаться в тени. Данный трактат помог автору, сходящему с ума у постели тяжело больной и тяжко любимой жены, избежать дурной декадентской поэмы или того хуже – самого бесенка с антрацитовыми глазами. В итоге жена поправилась, а книга, воспевающая самоубийство с каким-то умопомрачительным лиризмом, в сухом остатке имеет скорее свободу, чем прах. Амбивалентность, глубокая, серьёзная, очень взрослая – то, что доктор прописал.