Моя семья и другие звери

Разваливающаяся стена, что окружала палисадник, стала настоящим местом для охоты. Эту старую кирпичную стену в свое время оштукатурили, но теперь эта вторая кожа покрылась зеленым мхом и после многих влажных зим отслоилась и начала проседать. Вся поверхность превратилась в сложную мозаику из трещин – широких, в несколько дюймов, и тонких, как волос. Здесь и там отвалились куски штукатурки, обнажив кирпичную кладку наподобие розоватых ребер. Если присмотреться, стена являла собой настоящий пейзаж: в самых влажных местах шляпки крошечных поганок – красных, желтых, коричневых – образовывали целые поселения; мох цвета бутылочного стекла рос такими симметричными холмиками, что казалось, его здесь высадили и подровняли садовыми ножницами; в тенистых уголках из щелей повылезали маленькие папоротники и вальяжно свесились вниз, напоминая этакие зеленые фонтанчики. Верх стены походил на выжженную пустыню, в которой могли выжить разве только островки ржавого мха, да еще там загорали стрекозы. А у подножия стены что только не росло – цикламены, крокусы, златоцветник, – пробиваясь из-под груды осколков черепицы. Эту полосу охранял целый лабиринт кустов ежевики, покрывавшихся в летний сезон внушительными сочными ягодами, черными, как эбеновое дерево.

Однажды нам попался исключительный неумеха, который умудрился три раза свалиться с самки и вообще действовал до того глупо, что казалось, ему не хватит целого лета… Наконец, не столько благодаря умению, сколько удаче, ему удалось на нее взобраться, и я уже вздохнул с облегчением, когда самка, которую уже достала эта мужская неадекватность, сделала пару шагов к ближайшему одуванчику. Возлюбленный отчаянно вцепился в ее панцирь, но поскользнулся, несколько мгновений покачался и бесславно опрокинулся на спину. Это его добило, и, вместо того чтобы попытаться встать, он просто втянул внутрь голову и лапы и застыл в скорбной позе. А тем временем самка пережевывала листок одуванчика. Поняв, что от былой страсти ничего не осталось, я перевернул самца, и после минутного оцепенения он заковылял прочь, отрешенно поглядывая вокруг и совершенно игнорируя свою «первую и единственную», которая с набитым ртом равнодушно на него поглядывала. В качестве наказания за бессердечие я ее отнес в самое голое и высушенное место на холме, откуда ей придется очень долго добираться до ближайших зарослей клевера.

Непосредственно под карнизом нашей виллы жили ласточки. Они поселились незадолго до нас, и их шишковатые глиняные домики, только-только законченные, были еще сыроваты и густо-коричневые, как сочный сливовый торт. Просыхая, они принимали более светлый бисквитный оттенок, и пернатые родители деловито эти домики обустраивали, рыская по саду в поисках корешков, овечьей шерсти и перышек. Два ласточкиных гнезда оказались ниже остальных, ими-то я и занялся. Я приставил к стене, между двумя этими гнездами, длинную лестницу и на протяжении долгого времени, день за днем, взбирался все выше и выше, пока не уселся на верхней перекладине, откуда мог заглядывать в гнезда у меня под ногами. Пернатых родителей мое присутствие, похоже, не смущало, и они продолжали свою непреклонную работу по благоустройству семьи, пока я сидел на лестнице, а Роджер отлеживался на земле.
Я хорошо изучил эти семьи и наблюдал за их трудами с нескрываемым интересом. Самки, как я их определил, вели себя очень похоже: прямодушные, деловитые, исключительно беспокойные и суетливые. А вот у самцов были совершенно разные характеры. Один в процессе строительства гнезда, хотя и доставлял великолепный материал, относился к этому легкомысленно. Спикировав с клочком овечьей шерсти в клюве, он несколько минут бестолково выписывал восьмерки над цветником или сновал туда-сюда между стоек, поддерживавших виноградную лозу. Его супруга подавала ему из гнезда отчаянные призывы, однако он отказывался воспринимать жизнь всерьез. Вторая самка тоже имела проблемы с мужем, но другого рода. Этот был какой-то неугомонный. Он не мог пропустить ни одного камешка, только бы обеспечить молодняк самым комфортабельным домиком в округе. Но, увы, с математикой у него дело обстояло неважно, и, при всех своих усилиях, он был не способен запомнить размеры собственного гнезда. Он возвращался, щебеча от возбуждения, пусть и несколько приглушенно, зажав в клюве куриное или индюшачье перо размером с него самого и с таким толстым стержнем, что его невозможно было согнуть. У его супруги уходило несколько минут на разъяснения: сколько ни старайся, это перо в их гнездышко никак не войдет. Разочарованный до последней степени, он в конце концов бросал это перо, и оно по спирали планировало вниз, где росла куча неиспользованного материала, а самец улетал в поисках чего-то более подходящего. Через некоторое время он возвращался, с трудом таща клочок шерсти, вываленный в земле и навозе до такой степени, что этот ком сложно было протащить не то что в гнездо, а даже сквозь заросли виноградной лозы.
После того как гнезда были обустроены и яйца высижены, поведение двух супругов заметно изменилось. Тот, что таскал массу ненужного хлама, теперь носился и парил в свое удовольствие и время от времени с беззаботным видом приносил в клюве насекомое в точности такое, какое нравилось его пушистому, дрожащему выводку. Второй же, явно озабоченный тем, что его детишки могут умереть от голода, сбивался с ног в поисках пищи, но приносил совершенно непригодный корм: больших колючих жуков, в которых не было ничего, кроме лапок и надкрыльев, и огромных высохших и совершенно несъедобных стрекоз. Прижавшись к краю гнезда, он предпринимал героические, но тщетные попытки протолкнуть эти щедрые дары в маленькие и вечно разинутые клювики. Страшно даже подумать, что было бы, если бы ему это удалось. К счастью, все попытки заканчивались неудачей, и в конце концов, окончательно удрученный, он бросал свое подношение на землю и спешно улетал за новой порцией. Я был весьма признателен этому самцу, так как благодаря ему моя коллекция пополнилась тремя видами бабочек, шестью стрекозами и двумя муравьиными львами.

Но больше всего Ахиллес любил землянику. Едва завидев ее, он впадал в форменную истерику, начинал раскачиваться и вытягивать головку – ну, вы меня уже угостите? – и умоляюще на тебя смотрел своими глазками, напоминающими пуговички на обуви. Самую крошечную ягоду он мог проглотить в один присест, так как она была размером с горошину. Но если ты давал ему крупную, с лесной орех, он поступал с ней так, как никакая другая черепаха. Схватив ягоду и надежно зажав ее во рту, он на максимальной скорости уползал в безопасное, уединенное место среди цветов и там, положив землянику на землю, съедал ее с расстановкой, после чего возвращался за новой порцией.

Она была помешана на пчелах. У нее в саду стояли сотни ульев, гудевших, как телеграфные столбы. Однажды она надела огромную москитную сетку и перчатки, заперла нас в доме для пущей безопасности и пошла за медом. Видимо, ей не удалось застать их врасплох. Едва она сняла крышку с улья, как ее всю облепили пчелы. Мы это наблюдали из окна. Ничего не зная про пчел, мы подумали, что так и должно быть, пока она не принялась петлять по саду в отчаянных попытках спастись. Ее москитная сетка запуталась в розовых кустах. Наконец она добежала до дома и забарабанила в дверь, которую мы не могли открыть, так как ключ был у нее. Мы пытались это ей втолковать, но наши голоса тонули в ее воплях и гудении пчел. Кажется, Лесли пришла в голову счастливая мысль окатить ее из окна ведром воды. Увы, он перестарался – ведро тоже улетело за окно. Мало тетушке было сражаться с тучей пчел, так еще ее облили холодной водой и пристукнули по голове здоровым ведром из оцинкованного железа. В общем, после всего этого она опухла до неузнаваемости.