Научно-исторический комментарий
Коротко: Владимир Набоков, широко известный зарубежом, перевел около 200+ страниц "Евгения Онегина" на английский язык и написал к нему обширные комментарии на тысячу страниц, где он поясняет англоязычному читателю детали поэмы, рассказывает, как он работал над переводом, и многое другое, и делает он это чисто по-набоковски: едко, насмешливо и безапелляционно. Это самое многое другое возводит его комментарии в отдельный вид искусства, поэтому они были переведены на русский язык, чтобы уже русскоязычный читатель мог ознакомиться с тем, что же там Набоков понаписал для американцев. Вот такой замкнутый круг.
А теперь поподробнее.
Поражает монументальность этого труда, и здесь в слово труд я вкладываю не только тип писательской и научной деятельности, но и реальный труд как огромную кропотливую работу, которую проделал Набоков. Он выжал из этого текста все, что можно, и даже больше. Сам перевод, конечно, читать очень трудно, поскольку ни ритма, ни рифм в нем нет. Чуковский писал о важности сохранения правильного баланса между благозвучностью и буквальным смыслом оригинального текста:
Здесь ощутимо сказывается тот парадоксальный закон переводческой практики, о котором я много толковал на предыдущих страницах: чем точнее порой передашь каждое слово подлинника, тем дальше от подлинника будет твой перевод. А если ты нарушишь буквальную точность и попытаешься передать главным образом ритмику, смысл и стиль данного произведения поэзии, твой перевод при соблюдении некоторых прочих условий может оказаться верным воспроизведением подлинника.
Набоков же, наоборот, утверждает, что "буквальный перевод - тавтология", и жертвует рифмами и размерностью, чтобы передавать мельчайшие оттенки речи.
Мой дословный перевод не рассчитан на чтение вслух и не ставит целью воссоздание всех оттенков перелагаемого текста, что часто, но без всякой необходимости делается, тогда как единственной заботой должна быть текстуальная точность, а музыка допустима лишь в той мере, насколько она не ослабляет ясности смысла.
Он готов на десяток страниц доказывать, почему русская хандра это spleen и никак иначе, или чем багряный отличается от всех других оттенков красного, или почему нельзя называть Татьянин малиновый берет raspberry beret (а все потому, что ягода малина имеет неблестящий матовый оттенок, в то время как американцы чаще видят малину в виде джема, который, наоборот, глянцевый, и тогда они не поймут, каков же все-таки был берет у Татьяны в восьмой главе). И это внушает к Набокову огромное уважение, и, конечно, страх перед таким человеком. На что еще он способен?
Он знает поэму наизусть, ориентируется во всех черновых вариантах и в опущенных строфах и в изданиях разных лет, которые разнятся между собой. Все это он приводит в комментариях, и мне это очень понравилось, поскольку некоторые песни, выпущенные из основного текста, показались мне превосходными. Набоков также прекрасно знаком и с другими переводами ЕО на английский и другие языки (акцент он делает лишь на английских вариантах, французских и немецких касается лишь мельком). Конечно, это доскональное знание работ своих конкурентов только помогает ему злословить на их счет. Как бы иначе он придирался к мисс Дейч, которая в седьмой главе в строке «жук жужжал» жука обозвала сверчком? Ведь ясно же, что речь шла о майском жуке, писал он, и стыдно мисс Дейч не знать майского жука: "непостижимо, особенно если учесть, что майский жук - распространенный компонент описания сумерек в английской поэзии".
Набоков щедр на эпитеты. Некто из переводчиков сравнил Ларину с наливкой в строфе, где Пушкин просто обсуждал брусничную водичку. Набоков комментирует: «Редкий случай, когда переводчик не просто выдумывает наливку, но она еще и ударяет ему в голову, что якобы происходит и с говорящим». Также, как и эту брусничную воду называли то черникой, то наливкой, то еще как, он обходится с другими посторонними писателями и поэтами, мимоходом называя то одного, то другого "рифмоплетом", "ничтожным виршеплетом", "литературным грузом", "автором убогой и маловразумительной статьи". Про знаменитую картину Репина «Дуэль Онегина и Ленского» (1899) он написал: "Эта позорная мазня любовно воспроизведена во всех иллюстрированных изданиях произведений Пушкина", а дальше, собственно описывал, кто и как на ней отвратительно выглядит. За это мы и любим его, не правда ли?
Поскольку над этими комментариями Набоков работал около пятнадцати лет с 1949 по 1964, сложно отказаться от проведения параллелей с его же «Бледным пламенем» 1962 года. Эти работы схожи по структуре. В "Бледном пламени" профессор филологии номер один пишет поэму после того, как потерял свою дочь, а филолог номер два пишет к ней комментарии, где он на 10% комментирует поэму, а на остальные 90% рассказывает о своих взаимоотношениях с филологом номер один, о своих отношениях с его женой и коллегами, о своей жизни, о жизни беглого короля из его родной страны, о том, как задумывалась эта поэма автором, о том, как филолог номер один погиб, а сам филолог номер два написал эти комментарии. Оба они, и реальный Набоков и вымышленный филолог написали обширные комментарии (в объеме 5:1 по отношению к комментируемому тексту), которые помимо самих комментариев содержат много самой разной другой информации, будь то биографические данные и мемуары других людей, сопоставление с другими литературными трудами самого автора и других писателей, другая смежная информация, не имеющая отношения к литературе, и, конечно, теории. По сути они написали комментарии, которые говорят нам не только об источнике, но и много чего о самих комментаторах, где исходная поэма представляется зеркалом, в котором комментатор видит и себя в том числе. Так, рассказывая о поместье Батово, где побывал Пушкин, Набоков не забывает упомянуть, что и его семья имела непосредственное отношение к этому месту, а некоторые упоминаемые лица приходились родственниками или знакомыми его предкам. Это может показаться излишней информацией, или наоборот, такая персонификация вызывает в читателе симпатию и доверие.
К вопросу о теории Набокова насчет ЕО мне припомнилась кем-то сказанная фраза о том, что продолжение "Евгения Онегина" - это роман Толстого "Анна Каренина". Что, мол, Анна Каренина - это Татьяна Ларина через 10 лет. У Татьяны не сложилось с любовью, и она решила удовольствоаться удачным браком и семейными делами, но жизнь и любовь все-таки настигли ее уже в лице Анны Карениной, и она, не знавшая бурных страстей в молодости, окунается в них с удвоенным рвением. Набоков же полагает, что этих десяти спокойных лет и не было. Дело в том, что ответ Татьяны Евгению его не убедил, он не увидел в нем окончательного разрыва, не увидел последней точки в их истории, и, скорее всего, их отношения должны бы были продолжиться, точнее, начаться. Он видит в поэме некую незавершенность, как в сказке, где герои поженились и жили долго и счастливо, но мы-то знаем, что это только начало, а брак - то еще продолжение.
Стоит также к своему стыду признаться, что до последнего дня мои знания о той самой дуэли Пушкина так и оставались на уровне шестого класса, где нам говорили, что Пушкин приревновал красавицу-жену Наталью к Дантесу. Но оказалось все не совсем так, и за этой дуэлью стоят и другие события из жизни поэта, представляющие его как веселого Дон Жуана-шалопая и того еще задиру с острым языком.
Думаю, не ошибусь, если скажу, что целевой аудиторией перевода Набокова является чисто академическая публика. Набоков поставил себе цель передать буквальный смысл каждого слова, каждого оттенка для англоязычного филолога. С целью он справился, пожертвовав при этом рифмой и благозвучностью, что, как мне кажется, сразу отсекает обычных читателей, которые читают поэзию, чтобы погрузиться в мир красоты, насладиться мастерством слова, но уж точно не вникать в особенности употребления слова «хандра» в великом и могучем. Поэтому и сами комментарии я бы не стала рекомендовать кому-то, кому не приспичило сегодня почитать именно их.
80 понравилось
