Странное слово «доверие», Похоже на жеребенка, Нарушишь — чревато отмщением, Словно обидел ребенка. Нежное слово «доверие», Только ему доверься, Что-то в нем есть газелье, А грех в газелей целиться. Грозное слово «доверие» — Тавро измены за ложь. Каленым железом по белому, Только так и проймешь! Вечное слово «доверие», Сколько бы ни был казним, Жизнь свою я им меряю — Принцип неотменим. Я в своей жизни часто пил, Смеялся много, пел немало, И если счастья не хватало, То хвастался избытком сил. Я зря собак своих не бил, Друзей любил, врагов дразнил, И когда горе обступало, Судьбу свою я не корил: Пустили в жизнь, так будь с ней мил, Равно приемля свет и жало. Не говори: «Последний раз Я прокачусь сейчас по склону». Не утверждай: «В рассветный час Звезда бесстыдна в небосклоне». Не повторяй ничьих причуд, Чужих словес и предреканий, Весна — пора лесных запруд И обреченных расставаний. Не плотью измеряют радость, Не жизнью отмечают смерть. Ты вправе жить. Не вправе падать. В неискренности круговерть. Упав — восстань! Опрись о лыжу, Взгляни на склона крутизну. Я весел. Вовсе не обижен И в черном вижу белизну. Снег идет, и слава богу, Отдыхаю понемногу, Скоро, видимо, в дорогу, Что ж, наверное, пора. Снег идет, катанья нет, Александр и бересклет, Склон другой, в Николке осень В облаках заметна просинь, Восемь бед, один ответ, Кому страшно, а мне — нет. Ожидание барьера — Звук разорванный холста, Жизнь прошла; не жизнь — химера, Сделанное — полумера, Да, наверное, пора. Долги ль сборы, коль решил? Сам себе давно не мил, Боль в лопатке, лидерал, Срок отпущенный так мал, Холода стоят всю осень, Нет Николки, не та просинь, Восемь бед, один ответ: Бузина и бересклет. До свиданья. Не до встреч. Встану снова. Дайте лечь. Срок — веселью, грусти — мера, Смысл порочного примера, Необъятность бытия И непознанность причины В чем-то наподобье мины, Или таинству огня, Или алогизму слова… Что-то подтолкнуло снова К рассуждениям меня. Есть возраст? Есть. А если «нет»? Отвергни однозначность истин, Тебе сегодня столько лет, Как в Безинги подводных быстрин. Есть возраст? Нет. А если «да»? Но в Безинги бурлит вода, Она умчит тебя туда, Куда не каждому повадно, Но ощущение отрадно: Прозрачна с выси быстрина. Зачем нам всем глаза даны? Чтобы смотреть в них беспрерывно, Все понимая неразрывно, На что владельцы их годны. Зачем всем руки нам даны? Чтоб прикасаться кожей пальцев К щекам случайных постояльцев, Которые нам не верны. Зачем даны всем нам сердца? Лишь только для вращенья крови? … С годами истины суровей И четче облик подлеца. * Когда идешь в крутой вираж И впереди чернеет пропасть, Не вздумай впасть в дурацкий раж. Опорная нога — не лопасть. Когда вошел в крутой вираж И лыжи мчат тебя без спроса И по бокам каменьев осыпь, Грешно поддаться и упасть. Прибегни к мужеству спины, К продолью мышц, к чему угодно. Запомни: спуски не длинны, Они для тренажа удобны. Иди в вираж, иди смелей, Ищи момент врезанья в кручу, Судьба еще готовит бучу Тем, кто весы и водолей. И наконец, опор ноги, Буранный снег под правой лыжей И солнца отблеск сине-рыжий, Но самому себе не лги. Не лги. Иди в другой вираж. Спускайся вниз, чтобы подняться, Не смеешь просто опускаться, Обязан сам с собой сражаться, Чтоб жизнью стал один кураж, Когда смешенье света с темью Несет тебя, как к возрожденью, А в снежной пелене — мираж.

Увидел лицо мамы, «профессора» — так ее звали в деревне, «тетя Оля — профессор», — и стар и мал шли за советом, оттого что сама книгу любила и детям эту страсть сумела передать; услышал ее тихий голос — до последнего часа живет в человеке голос матери, словно «веков связующая нить»: «Сынок, если люди друг к дружке станут тянуться с открытым сердцем, а не со злом за пазухой, если сумеют не только вперед смотреть, но и назад оглядываться, коли смогут не одних себя слушать, но и другим внимать, — беды не будет, а коли не так — горе придет, человек ныне сильный стал, на воздух поднялся и под воду заглянул, на мысль управы нету, одно лишь добро людей связует…»

Все решат часы, а потом будь что будет, нельзя планировать слишком далеко вперед, такое никогда не сбывается, и не потому, что ты плохо планируешь, просто помимо тебя планирует еще два миллиарда людей на земле, пересечения замыслов так неожиданны, несут в себе столько непредвиденного, что самая точная схема может разлететься вдрызг из-за того, что у какого-нибудь неведомого тебе месье Жюля или фрау Анны заболит живот и он или она не позвонят мистеру Рипкину, который должен был принять решение по делу сеньора Альвареса, связанного с сэром Летсби, от которого-то и зависело решение одного из звеньев твоей схемы.