Цитаты из книги Маленькая Обитель

"Я повсюду искал счастья, но нигде не нашел его, помимо того уголка, где сидел с книгой."

В очередной раз расставляя книги, я сказал себе, что, в конце концов, тоже хотел бы стать книготорговцем, проводить самую светлую часть моего времени в обществе писателей.

Бессонница, а значит — чтение. И опять бессонница.

Обо всем можно рассказать, помимо своей подлинной жизни.

Я пишу для того, кто, погрузившись в мою книгу, свалится в нее, как в яму, и уже не выберется оттуда.

Каждому — своя пустыня. Каждому — свой снег в душе.

Безумное чтение, которому он всегда предавался, прежде всего означало желание прочувствовать боль ближнего. Рану одинокого мужчины, смятение одинокой женщины. Чтение означало проникнуться этим страданием, понять его.

Это было в Приже в те майские и июньские дни, которые, как говорят, сделали нашу молодежь поколением.

Однако за лавиной текстуального товара, потоком недолговечной продукции, которую с иронией можно было назвать «книгами», в толпе пишущих личностей, называвших себя писателями, книготорговец все еще искал и всегда находил редкий минерал, обладающий стойкостью и крепостью.

«Мне дороже всего мое умение и коварство, заключающееся в том, что я научил свое молчание не проявляться в молчании».

Стоя среди шороха переворачиваемых страниц, обнаружить несколько слов, которые, кажется, обращены именно к тебе. Неожиданная истина, черным по белому. Сокровенная близость. Тихая музыка.

Случиться может все, значит и худшее. Потому что и оно бродит в сфере вероятностей. Гиена беды скачет наугад в обыкновенности жизни.

Мучение: не осознавать, до какой степени презираешь себя. Неискренность: не отдавать себе отчета и вместе с тем понимать, что погряз в порочащей злобе, которая нитями из слюны и крови связана со всеми жестокостями мира, даже самыми ужасными. Дети, сбившиеся в группу, предрасположены к этому. Их мнимая невиновность - это способ быть безнаказанно виновными!

Воллар приближается. Никто из нас не реагирует. Мы уже не составляем команду. Мы уже не полицейские, а напуганные одиночки.

Эта дама - просто ветер.

Толстый мальчик-книга внушал нам злобное уважение, восхищение, преисполненное враждебности.

Подлинным читателем может быть только читатель задумчивый.

Воллар, казалось, существовал под ореолом одиночества. Его тело, темные глаза, жесты и даже улыбка были окутаны влагой, потому что он иногда улыбался нам, не печально, не раболепно, а лучисто. Он часто надувал губы, при этом нижняя губа слегка опускалась, приоткрывая рот, и вдруг широкая улыбка освещала его лицо. Что видел он? Эта улыбка предназначалась не нам, а чему-то такому, что было бесконечно значительнее. Улыбка одиночества.

Воллар никогда не считал литературу успокоением, а чтение утешением. Напротив. Безумное чтение, которому он всегда предавался, прежде всего означало желание прочувствовать боль ближнего. Рану одинокого мужчины, смятение одинокой женщины. Читать означало проникнуться этим страданием, понять его. За фразами, даже самыми красивыми, выстроенными наилучшим образом, всегда слышать крики.