Пламень. Русский ковчег. Из глубины

Рискну утверждать, что ничего подобного по дикости,
оголтелости и откровенному безумию, перемешанному с дурным вкусом,
тяжелым псевдонародным языком и полной художественной
бездарностью, в русской литературе не существует.
А. Дугин о романе «Пламень»

Все, что приведено в моей книге, имело место
в жизни до мельчайших подробностей.
П. Карпов о романе «Пламень»

Богохульство и порнография — это не мой вердикт, а уголовные статьи, по которым в 1913 году обвиняли Пимена Карпова. Издай он свой роман сейчас, нашлась бы еще пара статей — за разжигание межнациональной розни и, может быть, религиозный экстремизм. Короче, я покривлю душой, если скажу, что вовсе не чудовищная репутация привела меня к этому роману. Во вступительной статье тоже нашелся мотивирующий абзац:

И. Ясинский на полном серьезе спрашивал, что же это за русские религиозные секты,члены которых употребляют в пищу человеческую кровь. В. Бонч-Бруевич обвинил автора в клевете на сектантов, а саму книгу охарактеризовал как «чувственный бред сумасшедшего». Л.Войтоловский назвал роман «кликушеством». Д. Философов писал о «сплошной клевете на русский народ и его религиозные искания». В. Львов-Рогачевский, отметив «местами изумительно богатый язык» и «изумительно смелые образы», тем не менее писал, что роман представляет собой «возмутительное кощунство над жизнью народа». А Иванов-Разумник охарактеризовал роман как «развесистую клюкву», годную для услаждения иностранцев.

Мракобесие и клюква — все верно. Но нужно помнить, что Карпов происходил из старообрядцев, и если в существовании секты вампиров и прочем можно усомниться, то лексикон автора — сама аутентичность; и те предъявы, что можно было бросить, скажем, Шолохову — мол, где рукопись своровал? — здесь не проходят. Устами Карпова глаголет дремучий мужик. Однако, несмотря на то, что роман — не стилизация, он обладает на редкость раздражающим стилем — отвратительная парцелляция в прямой речи, инверсия в описаниях, которая сначала придает эдакую певучесть, а потом доводит до белого каления нерушимостью конструкции «подлежащее только после сказуемого». Наконец, любовные сцены — Федя, дичь! — мыльно-лубочно-опереточные.

Лучшие моменты напоминают «Миракли», просто хорошие — «Навьи чары» Сологуба и «Серебряного голубя». Есть в этом что-то абсурдное — чтобы такой роман (подзаголовок, кстати, «Из жизни и веры хлеборобов») получился менее гнусным, нужно, по видимому, быть не от сохи. Остальное отдает кислятиной, но не в духе moy droog mishka igral’ balalayka, а по Вересаеву - «дикая, плутовская, мордобойная Русь», и всё это хохочет, запрокинув голову, водит хороводы, опаивает лютыми любжами, самооскопляется, колдует и т.п. Забавно, что главный злодей, заявляющий: «Моя дочь, а ложе с ней будет делить другой!.. Какой абсурд!» — мало контрастирует с условно-положительными затворниками, злыдотой и кликушами, которые перманентно несут ересь (в духовном и светском смысле слова).

Но вот что забавно — яд этот и трэш, как и ядовито-трэшовые стихи Карпова, не лишены какой-то светлой окрыленности; удивительно, откуда она здесь вообще — не от той ли самой сохи? Замыкают все странно здоровые воспоминания — о том, как грустный Блок зубоскалил над Северяниным и всё такое прочее. На сборнике написано «Забытая книга», и, в общем-то, незаслуженно забытой её язык не повернется назвать. Но я — за Карпова; может, это и плохо как литература, но совершенно неповторимо — как, гм, экспириенс.

Незаслуженно забытый,

Люди, составлявшие рецензию, конечно, немного переборщили. Это не Де Сад, не Хэвок и не Масодов. Книга куда более культурная. Революционная, написанная человеком от сохи. На самом деле книга сильно напоминает Серебряного голубя Андрея Белого. Здесь также идет речь о сектах, причем о разных - злыдотниках, пламенниках и строящих мировую каверзу сатанаилах, под предводительством князя тьмы помещика Гедеонова. Земля и воля - пожалуй главные аспекты книги, да еще и стремление к Граду Солнца - чем-то напоминающему мир Кампанеллы. Так что вот так, эта книга для любителей Есенина и Клюева, но с садистскими наклонностями, что-ли. Без нее вполне можно обойтись. Ну да ладно, для общего развития потянет.

Нейтральная оценка получилась так: не понравился мне "Пламень", роман из жизни хлеборобов, стихи оставили равнодушной, а вот автобиографическая книга "Из глубины" очень даже понравилась.
"Пламень" я прочитала быстро. Язык там, конечно, своеобразный - красочный, в стиле сказителей (вспоминала то былины, то сказы Ершова, то повести Лескова немножко). Подчас эти все красивости были излишними. Какие-то слова, выражения, даже эпизоды повторяют друг друга - получается шаманство какое-то. Много междометий и восклицательных предложений. А содержание... а количество психически ненормальных персонажей на страницу текста... а затхлая атмосфера (несмотря на какие-то призывы к светлому граду, к радости)... Жуткий роман и кончается соответственно. А еще там есть герои, которых мучают, терзают, убивают, а они все живут и живут - странно как-то, прямо ниоткуда возникают вновь и вещают. (А какие-то эпизоды в чем-то предвосхищают "Сто лет одиночества", и очень сильно - просто личные ассоциации, и для меня это не комплимент автору.)
"Из глубины" повествует о Петербурге до и во время Первой мировой войны - в основном о жизни писателей и поэтов. Среди тех, с кем встречался Пимен Карпов, - футуристы (Велимир Хлебников, получившийся очень трогательным и загадочным, братья Бурлюки - этакие дельцы, Маяковский, "желтокофтовец" и нахал), Игорь Северянин (довольно объективно изображенный - без крайнего восхищения, но и без оплевывания), Сергей Есенин и Николай Клюев, Анна Ахматова и Николай Гумилев, и конечно - Александр Блок (наиболее интересно после Хлебникова обрисованный). Неожиданно хорош на страницах воспоминаний Максим Горький. Наконец, заканчивается в этом издании "Из глубин" двумя отрывками - "Смерть отца" и "Смерть Толстого" - эти два события оказываются как-то странно, загадочно связанными друг с другом. Да и вообще, некоторые герои воспоминаний выступают как пророки, и, что интересно, их предсказания сбываются. Правда, есть и не только серьезное - есть и построенные предскзания, в результате чего Александр Грин попадается на удочку мошенников, есть и курьезное выступление Есенина с гармошкой... Есть и ирония автора по поводу своей одержимости писательским трудом. )

Откровенно неудачная попытка подражания "Серебряному голубю" А. Белого. Главные замечания касаются языка. Он никогда не бывает нейтральным. Автор постоянно пытается заигрывать с читателем и переплюнуть самого себя в художественных выворотах, что зачастую очень плохо Карпову удается. Везде влеплены односложные эпитеты вроде "жутко взглянул", "жутко улыбнулся". "Жутко" в этом романе все происходящее. Диалоги написаны в том же стиле, но не так раздражают, как авторские части.

Ставка делалась, очевидно, на динамические действия, полный имморализм, провокационное смешение "белого" с "черным". В этом смысле роман где-то опередил свое время, оказавшись чисто постмодернистким. Надо отметить, что первые 10% воспринимаются довольно свежо. Во всяком случае, для меня. Почему дальнейшее мракобесие сюжета никак не очищено от "художественных" нагромождений языка, так спутано и бесцельно развивается - просто непонятно.

Ведь затронуты очень богатые и глубокие темы: противостояние человека и Бога, восстание народного сектантства на буржуазию и, наверно, многое другое, что не удалось различить в художественной каше Карпова.

Не понял. Не смог дочитать. Остановился на 80% книги в полном отчаянии.