Рискну утверждать, что ничего подобного по дикости, оголтелости и откровенному безумию, перемешанному с дурным вкусом, тяжелым псевдонародным языком и полной художественной бездарностью, в русской литературе не существует. А. Дугин о романе «Пламень»
Все, что приведено в моей книге, имело место в жизни до мельчайших подробностей. П. Карпов о романе «Пламень»
Богохульство и порнография — это не мой вердикт, а уголовные статьи, по которым в 1913 году обвиняли Пимена Карпова. Издай он свой роман сейчас, нашлась бы еще пара статей — за разжигание межнациональной розни и, может быть, религиозный экстремизм. Короче, я покривлю душой, если скажу, что вовсе не чудовищная репутация привела меня к этому роману. Во вступительной статье тоже нашелся мотивирующий абзац:
И. Ясинский на полном серьезе спрашивал, что же это за русские религиозные секты,члены которых употребляют в пищу человеческую кровь. В. Бонч-Бруевич обвинил автора в клевете на сектантов, а саму книгу охарактеризовал как «чувственный бред сумасшедшего». Л.Войтоловский назвал роман «кликушеством». Д. Философов писал о «сплошной клевете на русский народ и его религиозные искания». В. Львов-Рогачевский, отметив «местами изумительно богатый язык» и «изумительно смелые образы», тем не менее писал, что роман представляет собой «возмутительное кощунство над жизнью народа». А Иванов-Разумник охарактеризовал роман как «развесистую клюкву», годную для услаждения иностранцев.
Мракобесие и клюква — все верно. Но нужно помнить, что Карпов происходил из старообрядцев, и если в существовании секты вампиров и прочем можно усомниться, то лексикон автора — сама аутентичность; и те предъявы, что можно было бросить, скажем, Шолохову — мол, где рукопись своровал? — здесь не проходят. Устами Карпова глаголет дремучий мужик. Однако, несмотря на то, что роман — не стилизация, он обладает на редкость раздражающим стилем — отвратительная парцелляция в прямой речи, инверсия в описаниях, которая сначала придает эдакую певучесть, а потом доводит до белого каления нерушимостью конструкции «подлежащее только после сказуемого». Наконец, любовные сцены — Федя, дичь! — мыльно-лубочно-опереточные.
Лучшие моменты напоминают «Миракли», просто хорошие — «Навьи чары» Сологуба и «Серебряного голубя». Есть в этом что-то абсурдное — чтобы такой роман (подзаголовок, кстати, «Из жизни и веры хлеборобов») получился менее гнусным, нужно, по видимому, быть не от сохи. Остальное отдает кислятиной, но не в духе moy droog mishka igral’ balalayka, а по Вересаеву - «дикая, плутовская, мордобойная Русь», и всё это хохочет, запрокинув голову, водит хороводы, опаивает лютыми любжами, самооскопляется, колдует и т.п. Забавно, что главный злодей, заявляющий: «Моя дочь, а ложе с ней будет делить другой!.. Какой абсурд!» — мало контрастирует с условно-положительными затворниками, злыдотой и кликушами, которые перманентно несут ересь (в духовном и светском смысле слова).
Но вот что забавно — яд этот и трэш, как и ядовито-трэшовые стихи Карпова, не лишены какой-то светлой окрыленности; удивительно, откуда она здесь вообще — не от той ли самой сохи? Замыкают все странно здоровые воспоминания — о том, как грустный Блок зубоскалил над Северяниным и всё такое прочее. На сборнике написано «Забытая книга», и, в общем-то, незаслуженно забытой её язык не повернется назвать. Но я — за Карпова; может, это и плохо как литература, но совершенно неповторимо — как, гм, экспириенс.
43 понравилось
