Стихотворения. Поэмы

Глубоко, так глубоко, что совершейнейшая бездна.

Автор в декорациях любви между двумя молодыми людьми и восстания рабов рассказывает всю историю мира.

Во вступлении Шелии указывает, что создание поэмы навеяно Французской революцией и её последствиями, наполеоновскими войнами и реставрацией Бурбонов.

Но я в этом контексте поэму не воспринимала. Во время чтения у меня возникали ассоциации войн, восстаний и борьбы за права угнетенных вообще, без привязки к каким-либо историческим событиям.

Шелли начинает поэму с эпизода борьбы орла со змеем. Что само по себе в культуре и литературе  достаточно прочная аллегория борьбы добра со злом. Однако, когда орёл одерживает победу и змей брошен в пучину вод, героя Шелли охватывает невыразимая тоска. И далее он объясняет причину этого чувства.

Во-первых, змей добирается до берега и продолжит свою жизнь, а соответственно деяния, на земле, среди людей. Конечно будет отравлять их сердца. Во-вторых, Цитна как олицетворение любви проявит к поверженному змею милосердие и пригреет его на своей груди. Трагедия ситуации в том, что истиная любовь не может поступить иначе. Истиная любовь есть прощение и принятие. Однако способно ли милосердие изменить зло в самой его сущности не уподобляясь ему в методах борьбы?

Второй раз с этот вопрос возникает в поэме в картине самого восстания рабов. Когда Лаон пытаясь остановить кровопролитие революции говорит о том, что ненависть к врагам, даже казалось бы праведная, не приближает счастье, а лишь умножает горести. И поступает с Тираном так же, как Цитна со змеем. Лаон запрещает лишать того жизни и отпускает. И естественно Тиран подкопив силы и подсобрав союзников возвращается.

Кроме того, образ Цитны, особенно с мечом на коне, вставал у меня ассоциацией с Жанной д'Арк. Светлая, практически святая, хрупкая и женственная, но невероятной душевной силы. Вдохновляющая свой народ.

Словами Цитны Шелли в поэме много говорит об униженом положении женщин. О том, что через бесправие женщины мужчина равняет себя с Тираном, против которого борется. А значит истиная свобода достижима только в условиях общего равенства.

Мне понравилось, как Шелли показывает силу и живучесть идей и убеждений. Однажды зародившись в уме они остаются с человеком навсегда. Даже если он удаляется от социума в отшельники, даже если он боится, стыдится или по каким другим причинам не способен их выразить вслух. И как достаточно одного лишь человека, оформившего идею в слово, жаждущего эту идею воплотить, кричащего о ней, чтобы мигом вспыхнули тысячи молчащих, встали, взяли в руки оружие и... Начали за свою идею умирать и убивать.

При этом смотрите, что характерно, такой силой и живучестью ведь обладают не только идеи свободы, равенства и братства. Так же легко вспыхивают идеи например рассового или религиозного превосходства.

О религиозном превосходствое, но скорее, о религии как опиуме для народа, Шелли тоже пишет в своей поэме.

Шелли был атеистом, однако, как мне мнится, атеизм вот такой, социалистический-революционный, был скорее связан не с отрицанием существования бога, а с борьбой с его наместниками на земле. С людьми, проповедующими в вере покорность тирании, смирение в рабстве, терпение в муках пред лицем не бога, нет. Пред лицем не Господа, а господина.

Люди, измученные голодом, жаждой, болезнями обращаются каждый к своим богам за утешением, поддержкой, милосердием. За тем, что в принципе и должна содержать в себе религия, - за любовью. В ответ на мольбы же получают обвинения, злорадство: "вот чего вы добились своей революцией, своим желанием свободы, восстали против воли божьей"...

Служителями культа назначены виновные в бедах народа - Лаон и Цитна. И Лаон в образе истинного праведника является пред Тираном и народом, выдаёт Цитну, потому как верит обещанию Тирана отпустить её, ибо любовь верит в праведность и бесконечно даёт лжи шансы на исправление.

Лаон и Цитна восходят на костёр и после смерти наконец обретают то, о чем мечтали и к чему стремились - покой, всепоглащающую любовь и свободу.

Но искупительная ли их жертва для народа? Один республиканц убивает себя сразу же после того, как влюбленные были сожжены. Зачем он сделал это? Не вынес вины причастности к казни, осознал её преступность или же понял, что идеи равенства каждого с каждым, свободы и любви не достижимы в этом мире, а достижимы только в том?

Зачем же орёл сбросил змея, а не убил его? Не мог уподобиться злу, верил в возможность змея стать орлом? Или добро не может существовать без зла? Не потому что друг друга уравновешивают, а потому, что без несчастия не познать всю полноту счастья, без боли не понять всю ценность здоровья, без существования угнетенных и  обездоленных не вызвать в  одухотворяющего желания оказать помощь.

Мэри Шелли записала в дневнике после гибели в море своего мужа Перси: неблагодарный мир не чувствует его утраты. Совсем ещё недавно она пережила тяжелейший выкидыш, и Перси помог ей справиться с сильным кровотечением, поместив её в ванну со льдом. Теперь же её сердце было словно подвешено в холодной, голубой пустоте наступившего дня. Мир за её плечами обрушился, и лишь синие, пенные волны, похожие на исполинский, медленный прибой ангельских крыльев у неё за спиной, держал её зачем-то в жизни. У неё ничего не осталось от Перси, кроме их маленького сына и «неизданных вздохов» к ней — стихов Шелли. Среди этих рукописей была поэма Адонаис, написанная Шелли на смерть Джона Китса. Именно этой поэме суждено было сыграть одну из главных ролей в романтической истории, которой не было равных со времён Ромео и Джульетты.   Переведём стрелки времени, похожих на перелётный птичий клин в небесах, назад. Мир за плечами Мэри, как по волшебству, воскресает в утреннем ласковом свете. 8 июля 1822 г. побережье Ливорно. Птицы над тревожным морем... После встречи с Байроном, по делам издательства нового журнала, Шелли, его друг Эдвард Уильямс и молодой юнга — Чарльз Вивиани, отправляются в Леричи, к Мэри. Пасмурное небо вдали было испещрено грозовыми прожилками, словно на крыле мотылька, и поэт, словно Леандр, в мифе о Геро, переплывающий ночное море к любимой, навстречу зажжённому ею маяку, надеялся обогнать небо на белых крыльях своих лермонтовских парусов. Во всём этом было нечто зловещее: яхта Ариэль, названная в честь духа из пьесы Шекспира — «Буря». Зарождающаяся буря на небе. Имена тех, с кем плыл Шелли: Уильямс и Чарльз — это имена умерших детей Перси; Чарльз — сын Перси от первого брака с Харриет, покончившей жизнь самоубийством, бросившись в реку, будучи беременной ( роковое совпадение выкидыша у Мэри и гибели ребёнка во чреве Харриет). Чарльз, страдавший туберкулёзом, болезненный и несчастный мальчик, родившийся недоношенным - Харриет была беременна, когда Мэри фактически увела у неё Шелли, - погиб дождливым вечером, сражённый грозой. Но и фамилия юнги- Вивиани, была роковой: так звали Эмилию Вивиани, юную девушку, в которую был платонически влюблён Шелли в 21 г. ( Мэри также вела с ней переписку и участвовала в её судьбе). Отец насильно заключил её в монастырь, желая выдать замуж, и Шелли планировал побег. Позже он посвятил ей поэму: Эпипсихидион ( душа моей души), в которой роковым образом повествуется о буре на море и сердцах, освобождённых от плоти. Начало поэмы прямо говорит о том, что автор её — погиб, готовясь отправиться в путешествие. Круг замкнулся: в этой поэме болезненное чувство вины Шелли по отношению к утопившейся Харриет, которая словно бы уводит Шелли от Мэри - в смерть.

Уотерхаус - Миранда ( Шекспир. "Буря")

9 июля Мэри получила от друга Шелли, Ли Ханта, радостное письмо, в котором он спрашивал, как доплыл Шелли и не помешала ли надвигающаяся буря. Сердце Мэри — упало. Письмо — выпало из рук. Вместе с Джейн Уильямс, платонической любовью Шелли последнего года его жизни ( её муж Эдвард был вместе с Шелли на яхте), Мэри отправилась к Байрону и Ли Ханту в Пизу. Поиски шли 9 дней ( полных 8 дней. Это важно). Был ещё шанс, призрачный, что Шелли и Уильямс, пусть и ранены, но живы, выброшенные на берег. На 11 день, общий знакомый Мэри и Шелли, словно бы сошедший со страниц поэм Байрона, бравый корсар Трелони, обнаружил два выброшенных тела близ Виареджио ( символично, что мать Мэри, известная феминистка Мэри Уолстонкрафт, умерла после родов через 11 дней). Шелли смогли опознать лишь по его высокому стройному телу и томику со стихами Китса в кармане куртки ( книга была развёрнута). Узнав об этом, Мэри записала в дневнике: теперь всё кончено. Надежды больше нет.. Позже она в примечаниях к стихам Шелли, писала, что яхта, заказанная Байроном и названная им "Дон Жуан" - Шелли переменил это название на "Ариэль", к его неудовольствию, - была с дефектом, как и сам хромающий Байрон и была вообще не пригодной для моря. Andrew Howat - The Death of Shelley

Примечательно, что незадолго до гибели, Перси, не умевший плавать, но обожавший море ( нежнейшая рифма созвучия - Мэри), после морских объятий и флирта с солнцем и пеной, появился в прихожей дома в Леричи... абсолютно обнажённым ( он практиковал нудизм) и прекрасным, словно Адонис; в его волосах, зелёными змейками, нежно запутались морские водоросли. Всё бы ничего, если не считать того факта, что в этот миг Мэри принимала у себя своих английских подруг. Шелли попытался незаметно скрыться, но на возглас Мэри: Перси, почему ты... - ох, зря!, - Шелли остановился, спрятавшись за покрасневшую, живую "ширму" гувернантки. Мэри, лукаво разгневавшись, с улыбкой что-то сказала Перси. Шелли, желая оправдаться, совершенно забыв, что он голый, протянув перед собой руки, вышел из-за покачнувшейся "ширмы" и направился к Мэри. Девушки, ахнув, закрыли ладонями лица, кто-то отвернулся... но была одна среди них, кто игриво раскрыв пальцы на лице, каким-то синим шёпотом взора, глядела на это морское видение, Адониса, Гиласа среди нимф, не подозревая, что этот прекрасный образ трагично пророчит...     Мемориал Перси и Мэри в Оксфорде

Тело Шелли сожгли на берегу, в пещере синей, с грохотом прибоя вместе с томиком стихов Китса ( этой сцене посвящены прекрасные строки "Поэмы без героя" Ахматовой, "Могилы Шелли" Оскара Уайльда и «сердца Шелли» Данте Габриэль Россетти) Мэри не присутствовала при этом, хоть она и запечатлена упавшей на колени на картине Фурнье "Похороны Шелли" ( Мэри себя очень плохо чувствовала, и ей, если честно, дочери великой феминистки и жены борца за свободу женщин, было плевать на приличия тех лет: жёны не должны присутствовать на похоронах) За сожжением наблюдали Трелони, Ли Хант и Байрон, настоявший на том, чтобы итальянские власти не захоронили его в песке по причинам карантина, но разрешили кремировать Шелли. Тело поэта, романтически окроплённое вином, миррой и цветами, словно в древней Греции или Индии, вспыхнуло, пламя расцвело на груди Шелли, маленькими алыми лепестками затанцевало на его руках и лице… По словам Ли Ханта, на Шелли было вылито столько вина, сколько он не выпил за всю свою жизнь. (Байрон желал сделать из черепа Шелли бокал для вина... разумеется, этому воспрепятствовали ( у него уже был один. Из черепа монаха. Задумку его можно понять: два черепа, словно солнце и луна: один — верил в бога. Другой — нет). Во время сожжения, Байрон, скорбя сердцем, вошёл в море и поплыл, бросая вызов стихии, забравшей его друга, словно бы плывя за него.. После похорон он писал другу: Шелли имел в своём сердце больше поэзии, чем кто-­либо из смертных)   Фурнье - Похороны Шелли   А вот дальше начинается нечто удивительное. Огонь уже перешёл в состояние какой-то белой пены света на дышащем, отхлынувшем прибое закатной волны огня, и показалось, словно выброшенное на берег жизни из тёмных, звёздных глубин вечности - огромное сердце Шелли. Его не хотел трогать огонь. Наоборот, он словно бы протягивал его людям, как некую тайну и дар. Трелони бросился к погребальному костру и выхватил сердце Шелли, опалив себе руку. Уже позже, в научном мире разгорятся споры о сердце Шелли и его неопалимой тайне. В 1885 г. в Англии попытались развеять этот миф, высказав предположение в газетной статье, что это было не сердце, а печень, наполненная водой.  К слову, и сейчас есть те, кто так думает, желая разрушить романтическую легенду, не подозревая, что творят — новую: печень Шелли, словно печень Прометея, из его лирической драмы. Во всяком случае, Мэри успокоилась: при жизни она не всегда могла обладать сердцем Шелли, и его терзали коршуны чужих рук и злословий, теперь же, после смерти Шелли, его сердце принадлежало всецело ей. На самом деле, причиной странного «поведения» сердца была его кальцинированность, из-за перенесённого ранее туберкулёза: в этом смысле символично выглядит то обстоятельство, что в левом кармашке Шелли, у сердца, когда его нашли на берегу, был томик Китса, умершего от туберкулёза. Сердце взял себе Трелони, позже сделавший предложение Мэри: единственный случай в мире, когда влюблённый, фактически, предлагал женщине два сердца и одну руку ( быть может, один из кошмарных снов Мэри..) Сердце Шелли забрал себе Ли Хант, не захотевший отдать его Мэри: его любовь к милому другу отрицала притязания на любую другую любовь. Данный факт, в конце 19 века послужил очередной тёмной волне слухов о Шелли: за этим романтическим жестом усмотрели гомосексуальные отношения между Хантом и Шелли. Не каждый друг способен на такой жест. Шелли вообще всю жизнь сопровождала неземная и светлая любовь как к мужчинам, так и к женщинам, что дало повод для не очень умных сердцем людям, обвинять Шелли в распущенности, пороке и изменах Мэри. В последнем письме Перси к Мэри, за пару дней до гибели, он упоминает, что нашёл потерянный им давно свой же перевод "Пира" Платона, где как раз говорится о небесной любви, андрогинах и определении души - как стремлении к красоте и добру, о светлой любви между мужчинами. За сердце Шелли при жизни бились множество женщин, и странным образом, и после смерти за его сердце продолжалась борьба. Подруга Шелли и Мэри — Джейн Уильямс, убедила Ли Ханта, что Шелли был бы в ужасе от мысли, что его друзья ссорятся из-за одного из его органов.   Джон Трелони   На личности Трелони хочется остановиться подробнее. Стивенсон выведет его в образе Джона Трелони в своём «Острове сокровищ». Любопытно и то, что сын Шелли и Мэри, вместе со своей женой Джейн, будут считать, что Стивенсон — это реинкарнация Шелли. Они вели с ним дружескую переписку много лет и писатель посвятил им роман «Мастер Баллантре». Интересный факт, перекликающийся с Персефоной и Адонисом: Джейн ревновала к матери Стивенсона, что у неё родился новый Шелли, а не у неё.   Трелони был странной личностью. Вместе с Байроном участвовал в войне за освобождение Греции ( организовал и его похороны там). Был корсаром. Но самое интересное, что именно он скорее всего и был бисексуалом, влюблённым в Шелли. Он бережно собрал маленькие осколки черепа Шелли и хранил их всю жизнь у своего сердца, словно голову друга, прижавшуюся к его груди. Также именно ему было поручено захоронение праха Шелли на римском кладбище и перевозка сердца Шелли — к Мэри. Удивительная по поэтичности картина: корсар, один в море, а в трюме — сердце его милого друга, к которому он спустился в доверчивый сумрак: лишь он, сердце и море, и никого больше. Это тоже потом дало пищу для слухов, что часть сердца он мог оставить себе. Уже позже, переписываясь с Мэри, Трелони, описывая свои приключения в Америке,  как он чуть не утонул, переплывая Ниагару, зачем-то описывал в жутких подробностях несчастной Мэри, как он захлёбывался: ревность к Мэри? К сердцу Шелли у неё?    Трелони был похоронен рядом с могилой Шелли в августе 1881 г. На его могиле высечены стихи Перси Шелли "Эпитафия"

Два друга здесь лежат, чьи жизни слиты были, Да не разделится их память никогда, Пусть будет дружен сон — земной их смертной пыли. При жизни — их сердца сливалися всегда.

Но и здесь сокрыт малоизвестный факт. Трелони зарезервировал себе место рядом с могилой Шелли и в конце 30-х годов предлагал Мэри его. Мэри отказалась. Почему? Возможно, Мэри тайно перенесла прах Шелли в укромное место. А возможен и адонистический мотив: Прах Шелли - в обители Персефоны. Сердце Шелли - на любящей груди Мэри, словно на груди Афродиты: он весь в этом сердце.   Стоит сказать пару слов и о Ли Ханте ( охотник. т.е. - Артемида. В понимании символики поэмы это важно): он был женат на очаровательной Марианне ( у них была целая футбольная команда: 10 детей, с которыми любил резвиться, словно ребёнок, Шелли, трепетно относившийся к детям, переживая гибель своих детей: он любил пускать по реке бумажные кораблики), той самой, которой Шелли посвятил свою маленькую, мистическую поэму "Сон Марианны", где море и странный, пьяный корабль а-ля Рембо, нежно заблудился в небесах и сердце женщины. Марианна любила Шелли нежным чувством друга, и потому, также желала не расставаться с милым для неё сердцем Шелли. Марианна и Хант, назвали своего 5-го ребёнка Перси Биши Шелли и 9-го ребёнка, девочку - Джасинта Шелли. Сам Хант появится в поэме "Адонаис" в 35 стихе: "нежнейший меж умов". Тень нежной Марианны, думается, также легла на этот грустный стих. Сама жизнь Марианны и Ханта тоже была похожа на грустную поэму. Марианна почти не умела читать и писать ( по крайней мере в юности: сохранились её письма к Шелли с нежнейшим, почти детским почерком), а у Ханта, влюбившегося в неё в 17 лет, была психологическая травма детства, и он плохо разговаривал: два одиноких, трагических создания с надорванными крыльями коммуникабельности, с трудом изъяснялись и помогали друг другу как дети: малейшая рябь движения губ, глаз, жеста руки.. говорила о многом. Они словно бы писали свои чувства по воздуху. Позже, Марианна, мучимая головными болями, любила откинувшись в кресле, слышать с закрытыми глазами, как над нею карий воздух зацветает стихами Шелли... После его гибели, эта простая и милая девушка, стала увлекаться алкоголем ( она до конца жизни носила на груди медальон с Шелли, переживая о том, что косвенно виновна в его смерти: Шелли задержался в Ливорно у взволнованных Хантов, т.к. врач предрёк Марианне скорую смерть...) Хант стал увлекаться талантливой сестрой Марианны, писательницей Элизабет Кент ( она написала тонкую, адонистическую книгу: Flora Domestica, о растениях в горшочках, цветах в поэзии и в быту: зелёному, пёстрому свету природы открыли дверь и окна в дома людей...), жившей в одном доме с Марианной и Хантом. Хант был погребён на лондонском Зелёном кладбище между двух могил: Марианны и Элизабет.   Ли Хант   Ли Хант также стал прообразом мистера Скимпола в "Холодном доме" Диккенса. Это был неоднозначный и инфантильный персонаж. Показательно, что при Шелли, многие его друзья проявляли свои лучшие качества, и были такими, какими они должны быть, и даже циник Байрон при Шелли был более чуток. Но после гибели Шелли, всё изменилось. В итоге, Байрон снова проявил инициативу и настоял на том, чтобы Ли Хант отдал сердце Шелли - Мэри ( по другой версии, настояла на этом Джейн Уильямс: на самом деле верны обе версии). Ли Хант и Марианна - отдали сердце, правда... есть основания думать, что нежный его кусочек они оставили себе. Так сердце Шелли начало жить абсолютно самостоятельной жизнью: загробные странствия сердца. Поразительно, но сердце как бы было подвержено лунатизму, как и сам Шелли при жизни. Мэри всю жизнь носила сердце Шелли в шёлковом сиреневом мешочке на груди, и, что удивительно и романтично, сердце Шелли на милой груди своей Мэри, прожило абсолютно симметричную жизнь, зеркально равную прожитой жизни Шелли - 30 лет. К Мэри сватались многие, в том числе американский писатель Вашингтон Ирвинг, но Мэри, загадочно улыбаясь, вежливо говорила: мне слишком нравится моё имя — Шелли. Я не хочу его менять.

Мэри иногда хранила сердце Шелли в ящичке стола, на котором писала свои фантастические романы, в них вновь были живы Байрон и Шелли ( словно Орландо Вирджинии Вулф, Мэри порой выводила себя в мужском облике) - её сердце в этот миг прижималось к сердцу Шелли. Возле окошка и на столике с сердцем Шелли стояли цветы в горшочках, в том числе, с базиликом, вошедшие в моду после книги сестры Марианны Хант. Эту важную деталь почему-то обошли биографы Шелли, а между тем… В книге Китса, по которой опознали тело Шелли, была любопытная поэма — Изабелла, обыгрывающая пронзительную историю любви из Декамерона: девушка хранила, прятала отрезанную голову своего убитого возлюбленного в горшочке с базиликом. Интересно, не на этой ли поэме была раскрыта книга Китса на груди Шелли?   Джордж Мантон - Изабелла и горшок с базиликом   Мэри умерла в 1851 г., завещав похоронить сердце Шелли вместе с ней. Когда в её осиротевшую комнату вошёл её сын Перси Флоренс Шелли со своею женой Джейн, открыв ящичек письменного стола, они увидели в нём какой-то белый, испещрённый кровью чернил, - свёрток, лежащий рядом со светлыми волосками умерших детей Мэри и Шелли: Уильяма и Клары. Когда его раскрыли, то увидели сердце Шелли. Свёрток оказался рукописью поэмы Адонаис. Удивительным было то, что в комнату умершего человека, словно милая тень, возвращающаяся на землю, в осиротевшее тело, вошёл Перси Шелли со своей женой Джейн, религиозной девушкой, влюблённой в творчество Шелли и в него самого: именно ей принадлежит инициатива создания мемориала Мэри и Шелли, обыгрывающего Пьету Микеланджело с Богоматерью и снятым с креста Христом.

Последний, мучительный год, Мэри страдала головными болями в левой части головы ( рак), буквально раскалывавшей её. Символично, что сам Шелли, при жизни страдал от похожих болей ( Шелли спасался опиумом, к которому он пристрастился), обострившихся после самоубийства сестры Мэри — кроткой Фанни, безответно влюблённой в него (Сомерсет Моэм в романе "Бремя страстей человеческих" опишет эту трагедию). На картине с похоронами Шелли допущена романтическая неточность: после того как тело Шелли стали выкапывать из песка после трёхдневного карантина, то киркою раскололи с левой стороны его череп: Байрон вспоминал, что при сожжении было видно как мозги Шелли кипят. Даже в своей смерти Мэри как бы срасталась с Шелли. В итоге, обостряя это спиритуалистическое срастание, ощущая, как Шелли в бурном море повредил ногу, когда тонул, у неё отказала левая нога, а потом парализовало и всё тело; оно затихло, словно бы выброшенное на илистую рябь простыни. Смолкли и её уста, и её невестка Джейн, заботилась о ней, буквально не отходя от неё день и ночь.  Восемь дней и ночей Мэри не приходила в себя, тихо скончавшись во сне. Похоронили её 8 февраля 1851 г — число гибели Шелли. Число вечности… и любви. Эти восемь дней были символичны. Незадолго до смерти она записала в дневнике: восемь лет, что я провела с Шелли, стоили целой жизни   Мемориал Перси и Мэри в церкви Святой троицы в городе Крайстчерч   С именем Джейн у Шелли связаны две платонических любви: так звали сестру Мэри: Мэри Джейн Клермонт, и Джейн Уильямс, жена того самого Уильямса, с которым утонул Шелли. За день до гибели Шелли, Джейн Уильямс отправила ему письмо, фактически, письмо мёртвому уже человеку, которое никогда не дойдёт до него: она писала о своём видении: встала в 5 утра, ожидая Шелли, подошла к окну, и увидела, как в залив входит на парусах яхта Байрона - "Боливар". Яхты Шелли не было с ней... После гибели Шелли, Мэри перебралась в Лондон, поближе к Джейн Уильямс, испытывая к ней нежнейшее платоническое чувство. С психологической, художественной точки зрения, эти отношения походили на нежную, скорбную близость Персефоны и Афродиты: двух возлюбленных Адониса.

Портрет Джейн Уильямс 1822 г. сентябрь

Любопытно отметить поразительное сходство Джейн с Тильдой Суинтон, особенно если учесть, что Тильда сыграла в экранизации романа Вирджинии Вулф - "Орландо". В фильме она встречалась с поэтом - Перси Шелли ( любимым поэтом Вулф), за кадром читались стихи из поэмы Шелли "Лаон и Цитна" ( гениальная поэма о любви Мэри и Шелли), в которой он предсказал свою гибель и даже сожжение. Мэри и Джейн  Уильямс поддерживали добрые отношения. Вскоре, друг Шелли — Томас Хогг, тот самый, с которым он был изгнан из Оксфорда за написание трактата «В защиту атеизма», предложил Джейн руку и сердце. К сожалению, Джейн позже стала говорить в обществе, что Шелли любил её больше всех, и это несколько рассорило двух подруг.  О Хогге так же ходили слухи о его бисексуальности и о нежном его чувстве к Шелли. В этом смысле интересно то, что Хогг, после бегства Шелли и Мэри из её дома, не очень верно восприняв мысли Шелли о свободной любви, предложил Мэри — заняться с ним любовью. Мэри это мягко говоря возмутило. Но в контексте его странного чувства к Шелли, и того, что он стремился любить тех женщин, которых любил Шелли, говорит о неком спиритуализме гомосексуальности. У Джейн и Хогга в 1829 г. родилась дочка Мэри, названная в честь Шелли, умершая через 1,5 года. В 1839 г. родилась долгожданная Пруденция, крёстной которой стала Мэри Шелли.

Сердце Шелли коснулось двух семей: Ли Ханта и Джейн: её сын от Уильямса — Генри, влюбился в дочку Марианны Хант — Джейн Розалинду ( названную в честь поэмы Шелли "Розалинда и Елена", в которой, к слову, речь идёт об инцесте: влюблённые не знают, что они брат и сестра. В отношении Генри и Розалинды так же ходили слухи... что они дети Шелли). Родители были против любви совсем ещё юных детей, боясь некоего трагического рока любви, всегда сопутствовавшего Шелли ( влюблённые были вдохновлены свободолюбивой поэзией Шелли).  Желая спасти Джейн-Розалинду от роковой страсти, родители отправили её во Францию, где жила сестра Мэри Шелли — Клер Клермонт, любившая Шелли всю свою жизнь. Её попросили образумить влюблённых. Поражает наивность родителей, обратившихся к одной из самых ярких и скандальных феминисток 19 века ( её слава дошла, между прочим, и до России, куда она уехала на несколько лет после гибели своей дочки от Байрона). Клер образумила… да так нежно, что вскоре влюблённые тайно поженились: в их любви также билось сердце Шелли, бунтуя против условностей и всего того, что разлучает влюблённых.

В поэме «Адонаис», Шелли как бы предвосхищает приём Набокова и сам появляется в конце, присоединяясь к умершему Китсу на лодке, уходящей в небо ( в этом смысле в поэзии сложно найти человека, в творчестве которого бы так зримо пульсировало знание о своей смерти: это и поэма спиритуалистической женственности - Сон Марианны, и удивительная поэма "Мимоза, о сердце-ребёнке, говорящего с любимой из под цветов).

Путешествие сердца Шелли напоминает миф о растерзанном вакханками Орфее: его прах также был во многом разобран друзьями. В конце жизни Шелли и правда был похож на грустного Орфея, томившегося по совершенной красоте и добру, разлитых в природе, часто удаляясь в лес или море, читая там свои стихи милым зверям, которых он очень любил и размышляя о самоубийстве. В этом смысле он был очень похож на Есенина и Цветаеву ( если бы сын Шелли со своей женой знали многие странные факты из жизни этих поэтов, они бы, забыв о Стивенсоне, присмотрелись к их душам, словно к дивно раздвоившемуся дереву, в которое ударила гроза: Цветаева, желавшая, чтобы её тело сожгли, как известно, захоронена возле раздвоенной сосны: на берегу, где сжигали тело Шелли, также был сосновый лес. )

  Желанием Мэри было похоронить её вместе с матерью и отцом в Лондоне, но по определённым причинам этого нельзя было сделать, и потому Перси Флоренс эксгумировал их тела и перезахоронил в Борнмуте, возле моря и церкви св. Петра.  Сердце Шелли захоронили с Перси Шелли в 1889 г., в одной могиле с Мэри, что выглядело опять-таки странно: сын Шелли, его полный тёзка, упокаивается с сердцем отца, словно сам Шелли, со своим наскитавшимся, подобно лунатику, сердцем, вернулся к своей милой Мэри.  Круг чудесно замкнулся. Мэри была лишена матери: матерью была для неё надгробная плита, куда она часто приходила по вечерам. Возле этой плиты, чуть позже, она и Шелли назначали тайные свидания, и под этой материнской сенью свершился их первый поцелуй и даже… объятия. И вот, спустя много лет, как раньше, когда сердце Шелли тепло прижималось к груди Мэри на могиле матери, уже одно обнажённое сердце, как сказал бы Бодлер, под той же материнской сенью, опустилось на грудь Мэри. Перси Флоренс Шелли прожил почти столько же, сколько и Шелли: сначала в теле, а потом и в сердце. В этом же году Эдуард Фурье символически напишет свою картину - Похороны Шелли. Так, при жизни обнимая сердцем звёзды, милую природу, зверей, друзей и человечество, сердце Шелли и после смерти продолжало обнимать и согревать многих. Прах Шелли был похоронен на Римском кладбище возле могилы сына Уильяма и Китса. На его могиле стоит простая надпись, написанная его другом Ли Хантом: cor cordium ( сердце сердец), и ниже, написанные Трелони, строчки из "Бури" Шекспира, из песни Ариэля:

Он не исчезнет, будет он Лишь в дивной форме воплощён!

и тут Заратустра взглянул вверх, потому что услышал над собой пронзительный птичий крик. И что же! Описывая широкие круги, парил в небе орёл и нёс змею, но не так, как носят добычу: змея обвивалась вокруг шеи его, словно подруга.

«Это звери мои!» — сказал Заратустра и возрадовался в сердце своем.

Опаснее мне быть среди людей, чем среди зверей, опасными путями ходит Заратустра. Пусть же ведут меня звери мои!

(Ницше. "Так говорил Заратустра")

Данные строки Ницше имеют непосредственное отношение к поэме Шелли, ибо в самом её начале девушка наблюдает как в грозовом рассветном небе борются змея и орёл, но девушка, ещё не понимая смысла происходящего, переживает за орла, но мгновением позже, когда раненая змея падает в море и девушка нежно прижимает змею к своей обнажённой груди - сокровенный образ Шелли : разум сердца, - всё проясняется, ибо однажды, инфернальное и мудрое, пало с небес на землю словно утренняя звезда и светлый демон, и миром во мраке стал править сон разума, порождающий чудовищ - сон сердца, предшествуя сну разума, допускает насилие над разумом, - и всё подлинно доброе, светлое, стремящееся к познанию и любви, стало пресмыкаться подобно змее, а зло, нацепив на себя маску добра, стало торжествовать.

Сам Ницше, в своей юности любивший пылкие, свободолюбивые судьбы Шелли и Байрона, позже к ним охладел, говоря о том, что "раса Шелли" ( ах! при словах "раса Шелли" вспыхивает видение какой-то сиреневой далёкой звезды, населённой райскими, полупрозрачными крылатыми существами), невозможна на Земле, ибо необычность таких людей обречена на смерть в холодном и тёмном климате законов общества. Ницше пришёл к идее ниспровержения морали и возвышения чувства жизни, как воли к власти в неких сверхчеловеках, сокрушающих всё то, всех тех, кто противится этому, тем самым приближаясь к образу Великого Инквизитора Достоевского, но сбросившего, словно в конце Мастера и Маргариты свои кроткие одежды, и расправив широкие и тёмные крылья демона, ибо голосом демона говорил Инквизитор в самом конце своей властной речи с Христом. Для Шелли, с его "ницшеанским" ниспровержением морали и бога, перестраховавшегося, сделав бога и мораль : жизнью, ибо как и для Камю, для Шелли жизнь и есть мораль. Кто всего не отдаёт, всего и не получит, чувство полноты жизни выразилось в воле к... любви, и лишь в этом смысле, с другого берега мысли, Шелли близок мысли Ницше о том, что "всё, что делается из любви, совершается по ту сторону добра и зла.

Дальше...

Но в поэме Шелли добро и зло могут меняться местами, ибо добро, в своём сизифовом бунте свергая зло, просто занимает его место, и зло, поверженное, впервые чувствует боль и страдание мира, своё страдание в мире, становится добром и жаждет праведного бунта. В этом смысле образы змеи и орла, небесного и земного, бога и дьявола - не абсолютны; абсолютна лишь одна любовь. Но как понять, что есть добро, а что есть зло, если эпохи, религии, государства, темно склонились над тобой, надев маски улыбок и добра?

У Шелли есть маленькая поэма "Маскарад анархии", сокровенно связанная с данной поэмой. Её идею ненасильственного бунта позже восприняли Махатма Ганди и Лев Толстой( литературоведение ещё ждёт исследование духовного сближения Толстого и Шелли). Бунт, в идеале, должен начаться с бездны души человеческой и закончиться словом живым, ибо подлинное счастье, как и зло, не "в среде вокруг нас", а в нас самих, просто нужно уметь посмотреть в бездну ближнего и свою, осветив её светом и словом, а иначе каждая революция и бунт обречены. Избыток зла порождает добро пишет Шелли, а значит, нужно инфернально приблизиться к бездне и злу и... поцеловать тёмные уста бездны. Нужно возлюбить зло и добро в равной мере.

В своей поэме, Шелли, расщепляя -словно луч - образ одного из величайших бунтарей в истории- по Камю, - Христа, выводит дивные образы Лаона и Цитны, брата и сестры, полюбивших друг друга и поклявшихся освободить человечество от тирании и зла, Инквизитора, подмявшего под себя целый мир. Словно в фильме "v значит Вендетта", они бросают вызов тирану, мировому порядку, но бунт развивается в миноре трагизма. Улыбающиеся маски падают, и зло, бездна, обнажают свой пламенеющий над миром лик. Неким подсмотренным сном перед читателем проносится прекрасный образ женщины-воина с мечом на тёмном коне, Валькирии, освобождающей женщин от рабства, эмансипируя самую женственную душу человека... проносится её пленение и сексуальное насилие над ней, над красотой, что должна была спасти целый мир : красота сходит с ума...

Жизнь уже кажется бредом и сном, ибо в средние века вновь явился Христос, как и в легенде о Великом Инквизиторе Достоевского, но в образе женщины, красоты, обречённой на сожжение, на очередную мучительную казнь. Христос, этот великий бунтарь, умерев однажды, пробудился в грядущем в душах поэтов, борющихся словом и красотой с мраком и злом.

Лаон и Цитна - это идеал живой поэзии в действии и силы любви, побеждающей даже смерть: любопытна перекличка между поэмой Шелли и "Ангелом смерти" Лермонтова, вплоть до "посвящения" любимой женщине, места действия, и если у Лермонтова женщина, Ада - это ангелический и тихий образ природы, которую хочет, но не может любить главный герой - для этого нужно умереть, то у Шелли любовь Лаона и Цитны - это Ангел Жизни, природа и человек в тёплом слиянии. Поэма Лермонтова это скорее апокриф, прошлая жизнь таинственной любви Лаона и Цитны: интересно, читал ли Лермонтов Шелли? Перед читателем нежным цветением строк вспыхивают зарницы-образы идеальной любви человека к человеку, человека к человечеству и миру, ибо в каком-то эдемическом обмороке любви к жизни, наши герои не могут не то что убить ближнего, но даже дать померкнуть ласковому горизонту "дальнего", т.е., они размышляют о вегетарианстве и любви к милым животным, к этим отверженным всеми религиями из понятий "ближний и дальний". В Книге Бытия Бог завещал в Эдеме Адаму и Еве питаться растительной жизнью, плодами с деревьев... вот наши герои и взрастили в себе утраченный Эдем, и потому несут в мир лишь свет и любовь, в отличие от тех, кто желая добра, ждёт исподтишка, как за него и за его молчащее добро будут умирать боги и люди.

В этом смысле любопытно сравнить две мысли Достоевского и Шелли

Достоевский : Последнее развитие личности должно дойти до того, чтоб человек нашёл, осознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты своего "Я", - это как бы уничтожить это "Я", отдать себя целиком всем и каждому беззаветно. Это-то и есть рай Христов.

Шелли : любовь - это выход за пределы своего "я" и слияние с тем прекрасным, что заключено в чьих-то, не наших, мыслях, деяниях или личности. Чтобы быть истинно добрым, человек должен обладать живым воображением; он должен уметь представить себя на месте другого и многих других; горе и радость ему подобных должны стать его собственными.

С разных берегов одной и той же мысли, Шелли и Достоевский протянули друг к другу руки, ибо душа, почувствовав себя в другом, и оглянувшись на свое стоящее на "берегу" тело, и правда сумеречно видит, как его "я" уничтожается", а точнее, нежно срастается с "Я" другого. Христос, идя по воде, выразил это проще : я есть ты, я в тебе, а ты во мне.

Но в поэме, как и в нашем мире, полыхает не рай Христов, но Ад Христов, в который сходят лишь смелые сердцем, порой принимая уже не грехи мира на себя, но его пороки. В поэме есть одна инфернальная и пикантная тема - инцест. Но, позвольте, разве все мы не потомки Каина, ибо от него и его сестры произошло человечество. Лаон и Цитна - это новые Каин и Ада, его сестра, вот только они назвали братом и сестрой не только друг друга, но и всё человечество, пролив за них свою кровь, словно бы искупая свои и чужие грехи.

Метафизика инцеста, как совершенного слияния двух существ ( с любимыми не расставайтесь, всей кровью прорастайте в них!), некое мистическое единство описано и в Вагнеровской "Валькирии" ( как и в поэме Шелли, родителей брата и сестры - Зигмунда и Зимглинды, - убили злые силы, и разлучённые в детстве, они влюбились друг в друга повзрослев, родив избранного - Зигфрида), и в Набоковской "Аде". Любопытно отметить, что отец брата и сестры в "Аде" - Демон. Насильник Цитны, от которого она зачала - тоже "демон". А кто отец самих Лаона и Цитны? Это самая страшная тайна поэмы. Ницше писал : "надо иметь в себе хаос, чтобы родить танцующую звезду". Лаон и Цитна - танцующие звёзды. Инквизиторский костёр, на котором их сожгут - путеводная живая звезда взошедшая в ночи мира. Ребёнок Цитны, танцующий перед троном демона-тирана, на глазах у сжигаемых Лаона и Цитны - тоже звезда, почувствовавшая в себе голос матери, упавшая на колени звезда, плачущая звезда...

Но если у Набокова отношения мистических брата и сестры - слияние неба и земли, - овеяны тёмным ароматом инцеста, эротики, то у Шелли отношения брата и сестры окрашены в эдемические тона. Поэма Шелли вообще сокровенно связана с "Адой" Набокова, и тень Перси Шелли даже промелькнёт в самом романе, и брат Ады устроит с ним драку. Так Набоков "отомстит" за идеальный, небесный образ любви брата и сестры. Но на этом Набоков не остановился, и совершил одну из величайших подлостей, перекрывающей все его нежные глумления над Достоевским : Набоков зло глумится над трагической смертью Шелли, утонувшего в море : к Перси подходит человек с бутербродом с икрой в одной руке - символ рыб на дне моря, - и бокалом вина "Геро", в другой руке - в мифе о Геро и Леандре, Геро зажигала "маяк", и Леандр плыл к ней ночью через пролив Геллеспонт, но однажды огонь потух и он утонул, так и не доплыв до своей любимой, как и Шелли, плывший к своей Мэри. Далее, Перси предсказывается скорая смерть в июле - Шелли утонул в июле, - и злая карикатура на его знакомство с Мэри.

Оставим всё это на совести Набокова и закончим нашу рецензию нежной перекличкой поэмы Шелли с романом "Орландо" Вирджинии Вулф. В экранизации "Орландо" 1992 г. с неподражаемой Тильдой Суинтон, главная героиня встречает на вечернем вересковом поле Шелмердина ( дивное слияние Шелли и Байрона), и влюбляется в него под синим течением западного ветра ( отсылка к стиху Шелли). Вирджиния Вулф любила поэзию Шелли, да и его самого, удивительного андрогина, в ком нежно слилось мужское и женское начало, может именно поэтому проницательные сценаристы фильма вложили в уста Шелмердина, проснувшегося утром в постели обнимая спящую Орландо, строчки из "Лаона и Цитны" : лишь только я тебя во сне увижу, как сразу пробуждаюсь я..." Безусловно, тень Лаона и Цитны, нежного слияния мужского и женского, присутствует и в романе Вулф, героиня которого, начав жить в средние века в образе мужчины, постепенно превращается в женщину, словно женщина - это высшее качество человека, душа жизни, чувствующая чужую боль и радость, как свои собственные. Зачавшая от "Шелли" Орландо, словно в ласковом сне, несётся сквозь века, проживает века, борясь с несправедливостью мира, и вот, в Англии 20-го века, однажды открывается дверь, Орландо-Вирджиния входит в свой кабинет, и пишет книгу о своей жизни - "Орландо". Лаон и Цитна разлучаются, встречаются во сне, любят, борются против зла, их уста, сердца и жизни - сливаются в одно, Цитна превращается в "Лаону", тем самым влюблённые как бы сливаются даже в имени и слове, но их разлучает сон жизни - смерть, но их души, их дела, имена, несутся сквозь века, продолжая любить друг друга и мир, любя друг друга в разных образах, именах, уже почти не помня кем они были...

В романе и фильме "Орландо", Саша, дочь русского посла в 17-м веке, в которую был влюблён Орландо, спрашивает его : у тебя есть братья и сёстры?. Грустный ответ Орландо : Нет у меня никого. Однажды, где-то в России 21-го века, в комнате открылась дверь, вошёл молодой человек со странным именем laonov, и написал всё это о Шелли, Вирджинии Вулф, Лаоне и Цитне... Друзья, оглянитесь : они не умерли, их дела и слово - живы, и многие из нас являются духовными сёстрами и братьями Шелли, Вулф, Набокова и Достоевского... а значит, братьями и сёстрами любви и добра, - или как сказал бы Александр Блок, заменивший "любовь", на "добро", в строчке из "Лаона и "Цитны" : мы все дети добра и света, - продолжая свою борьбу против зла и насилия в мире.

p.s. Если вас заинтересовала поэма и вы желаете узнать о ней более подробно и не в столь лихорадочном и тёмном стиле данной рецензии, то можете обратиться к моей статье на ЛЛ.