Я знал, как
называется это чувство: раскаяние. Однако
разве я совершил какое-то преступление? Или
– хоть это и звучит абсурдно – бывает
раскаяние, предшествующее преступлению?
Может быть, появление Соноко заставило меня
пожалеть о том, что я вообще существую? А
вдруг охватившая меня скорбь – это
предчувствие преступления?

Но ярче всего мне запомнились не звуки и не
цвета, а нечто совсем другое, повергшее меня
в ужас и перевернувшее всю мою душу. То
были лица носильщиков алтаря – на них
застыла маска такого неистового, развратного
опьянения жизнью!..

«В школе жизни я был врожденным двоечником, но мне тоже хотелось переходить из класса в класс, а потому я разработал свою систему, знакомую каждому бездарю: на экзаменах нужно списывать правильный ответ у товарищей и делать вид, что решил все задания сам.»

…И объектом моего желания стали собственные подмышки.

Я хотел только одного – родиться заново.

– Когда мы снова увидимся? – спросила Соноко.
– Ну, если американцы не высадят десант и не уничтожат наш арсенал, то следующую увольнительную можно будет получить где-нибудь через месяц, – ответил я, от всей души надеясь, что враг высадится именно в нашем заливе, студентов заставят взять в руки оружие и все мы погибнем. Или, того лучше, что на нас сбросят какую-нибудь невиданную мощную бомбу. Таким образом, я, можно сказать, предвидел грядущую ядерную бомбардировку.

Какого мальчишку не привлекает топот тяжелых сапог, вид грязных гимнастерок, лес винтовочных стволов?!

Все говорили только об одном: следующий удар будет нанесен по Токио.
Помню, как я без конца бродил по улицам, одетый в белые шорты и белую рубашку. У прохожих были удивительно светлые лица – люди дошли до последней черты, когда бояться уже нечего. Но время шло, а ничего не происходило. Мир стал похож на воздушный шарик, который раздули сверх всякой меры – вот-вот лопнет. Однако он все не лопался

Во что же можно верить, если такой прекрасный рыцарь оказывается женщиной?