Цитаты из книги Бог и государство

Все отрасли современной сознательно и серьезной науки приходят к провозглашению этой великой основной и решительной истины: да, общественный мир, мир собственно человеческий, одним словом, человечество есть не что иное, как последнее совершеннейшее - для нас по крайней мере и применительно к нашей планете - проявление, наивысшее проявление животности. Но так как всякое проявление неизбежно влечет за собой отрицание, отрицание основы или исходной точки, человечество есть в то же время и по сути дела всевозрастающее сознательное отрицание животности в людях.

Он {Бог} строго запретил им {Адаму и Еве} касаться плодов древа познания. Он хотел, следовательно, чтобы человек, лишенный самосознания, оставался вечно животным, ползающим на четвереньках перед вечным Богом, его Создателем и Господином. Но вот появляется Сатана, вечный бунтовщик, первый свободный мыслитель и эмансипатор миров. Он пристыдил человека за его невежество и скотскую покорность; он эмансипировал его и наложил на его лоб печать свободы и человечности, толкая его к непослушанию и вкушению плода знания.

Но как следует назвать отношения, которые, будучи мотивированы исключительно лишь материальными потребностями, не санкционированы в то же время, не подкреплены какой-либо моральной потребностью? Очевидно, назвать их можно только одним именем: эксплуатация. И в самом деле, в метафизической морали и в буржуазном обществе, как известно опирающемся на эту мораль, каждый индивид неизбежно делается эксплуататором общества, то есть всех; и роль государства в его различных формах - от теократического государства и самой абсолютной монархии до самой демократической республики, основанной на самом широком всеобщем избирательном праве, - заключается не в чем ином, как в регулировании и гарантировании этой взаимной эксплуатации.

Люди представляются нам как существа, абсолютно и фатально определенные, - определенные прежде всего внешней природой, характером почвы и всеми материальными условиями их существования; определенные бесчисленными политическими, религиозными, и социальными отношениями, обычаями, привычками, законами, целой массой предрассудков и мыслей, медленно выработанных предыдущими веками; они получают эти мысли уже при рождении на свет в обществе, которого они являются отнюдь не создателями, но сперва - продуктом, а позднее орудием.

Сила коллективного чувства или общественного духа уже весьма значительна и ныне. Люди, наиболее способные совершить преступление, редко осмеливаются бросать ему вызов, открыто выступать против него. Они стараются обмануть его, но весьма остерегаются резко задевать его, если только не чувствуют за собою поддержки по крайней мере какого-нибудь меньшинства. Ни один человек, каким бы могущественным он ни мнил себя, никогда не в силах будет перенести единодушное презрение общества, ни один не сможет жить, не чувствуя поддержки в виде одобрения и уважения по меньшей мере некоторой части этого общества. Человек должен побуждаться каким-нибудь глубоким и очень искренним убеждением, чтобы найти в себе мужество думать и идти против всех, и никогда человек эгоистичный, развращенный и низкий не найдет в себе такого мужества.

В самом деле, нет ничего столь всеобщего и столь древнего, как несправедливость и нелепость; напротив, истина и справедливость в развитии человеческих обществ наименее распространены, наиболее молоды. Это объясняет также и постоянное историческое явление неслыханных преследований, которым впервые провозгласившие истину и справедливость подвергались и подвергаются со стороны официальных, дипломированных представителей, заинтересованных во "всеобщих" и "древних" верованиях, и часто со стороны тех самых народных масс, которые, замучив проповедников истины, всегда кончали тем, что потом принимали и приводили к торжеству их идеи.

Изолированный человек не может сознавать своей свободы. Быть свободным для человека означает быть признанным и рассматриваемым свободным и пользующимся соответственным обращением со стороны другого человек, со стороны всех окружающих его людей. Свобода, следовательно, не может быть фактом уединения, но взаимной рефлексии, не удаления, но, напротив - связи, ибо свобода каждого индивида есть не что иное, как отражение его человечности или его человеческого права в сознании всех свободных людей, его братьев, его равных.

Бог, которому они поклоняются или которого они представляют себе, поклоняясь, именно тем и отличается от действительных богов истории, что он вовсе не положительный Бог и не Бог, каким бы то ни было образом определенный теологически или хотя бы даже метафизически. Это — не Высшее сущее Робеспьера и Жан-Жака Руссо, не пантеистический Бог Спинозы и даже не имманентный, трансцендентальный и весьма двусмысленный Бог Гегеля. Они весьма остерегаются давать ему какое-либо позитивное определение, прекрасно чувствуя, что всякое определение отдает их в жертву разрушительной критики. Они не скажут о нем, личный это Бог или безличный, создал ли он или не создал мира. Они даже не станут говорить о его божественном провидении. Все это могло бы их скомпрометировать. Они удовлетворяются словом «Бог», и это все. Но что такое их Бог? Это даже не идея, а лишь — стремление души. Их Бог — общее название для всего, что им кажется великим, добрым, прекрасным, благородным, человечным.

Есть разряд людей, которые, если и не верят, должны по крайней мере казаться верующими. Это — мучители, угнетатели, все эксплуататоры человечества, священники, монархи, государственные люди, военные, общественные и частные финансисты, чиновники всех сортов, полицейские, жандармы, тюремщики и палачи, монополисты, капиталисты, ростовщики, предприниматели и собственники, адвокаты, экономисты, политиканы всех цветов, до последнего бакалейщика, — все в один голос повторят слова Вольтера: «Если бы Бог не существовал, его надо было бы изобрести».

Это было неслыханной дерзостью и нелепостью, настоящим возмущением веры, торжеством верящей глупости над умом — для масс. Для некоторых же это было торжествующей иронией усталого, развращенного и разочарованного в честных и серьезных поисках истины ума; потребностью одурманиться и опроститься, потребностью, которая часто встречается у пресыщенных умов: «Credo quia absurdum», то есть я не только верю нелепости, но именно и главным образом потому и верю, что это есть нелепость. Точно так же как в наше время многие выдающиеся и просвещенные умы верят в животный магнетизм, в спиритизм, в вертящиеся столы и — зачем ходить так далеко? — верят еще в христианство, в идеализм и в Бога.