Цитаты из книги Вымыслы

Орел и решка этой монеты для Господа неотличимы.

Де Куинси утверждает, что человеческий ум устроен как палимпсест. Каждая новая запись скрывает предыдущую, чтобы самой скрыться под последующей, но всемогущая память в силах извлечь из глубин любое, даже самое беглое впечатление, если дать ему необходимый стимул.

Агония и горячка убедят любого; я, хоть и без особой уверенности, принял предложение. Если сравнивать с войной, уже ничему не удивляешься.

"Одержимые", точнее "Бесы" Федора Достоевского. Русский мастер, как никто другой, проник в лабиринты славянской души.

Тетраграмматон

Когда близится конец, от воспоминания не остается образа, остаются только слова.

В трагедии распятия — пишу это со всем благоговением — были свои добровольные и подневольные исполнители, равно необходимые и равно неизбежные. Подневольны были первосвященники, платящие серебром, подневольна чернь, избравшая Варраву, подневолен прокуратор Иудеи, подневольны римские солдаты, воздвигшие крест для казни, вгонявшие гвозди и метавшие жребий. Добровольных было лишь двое: Искупитель и Иуда.

Дом, несмотря на араукарии вдоль ограды, сохранял мрачный вид. Вместо обычной плоской крыши его стены и крохотные окна были приплюснуты двускатной черепичной кровлей и квадратной башенкой с курантами. Ребенком я свыкся с этим уродством, как свыкаешься со всеми несообразностями, которые лишь в силу простого сосуществования зовутся миром.

Слова - это символы: они требуют общих воспоминаний.

//Конгресс//

Она сказала, что любит гулять в одиночку. Я вспомнил шутку Шопенгауэра и возразил: - Я тоже. Можем отправиться вдвоем.

//Ульрика//

Если на свете кто и существует, то лишь отдельные люди.

//Другой//

С обеих сторон вагона,за окнами, город расползался в клочья предместий. Эта картина, а за нею другая - сады и домики - отвлекали от чтения. Действительно, Дальман не мог сосредоточить внимание на тексте: магнит-гора и дух, поклявшийся убить своего благодетеля, были - кто в том усомнится? - сказочны, но ненамного более сказочны, чем это утро и то, что ты есть на свете. Блаженство уводило его от Шахразады и ее придуманных чудес. Дальман закрыл книгу и стал просто жить.

Даже в человеческих наречиях нет предложения, которое не отражало бы всю вселенную целиком; сказать "тигр" - значит вспомнить о тиграх, его породивших, об оленях, которых он пожирал, о траве, которой питались олени, о земле, что была матерью травы, о небе, произведшем на свет землю.

Бог стал человеком полностью, но стал человеком вплоть до его низости, человеком вплоть до мерзости и бездны. Чтобы спасти нас, он мог избрать любую судьбу из тех, что плетут сложную сеть историй; он мог стать Александром, или Пифагором, или Рюриком, или Иисусом; он избрал самую презренную судьбу: он стал Иудой.

"Это уже происходило и произойдет снова, - сказал Эвфорбий. - Вы возжигаете не костер, но огненный лабиринт. Если бы здесь соединились все костры, на которые я восходил, они не уместились бы на земле, и ангелы ослепли бы. И это я говорил неоднократно". Потом он стал кричать, потому что огонь добрался до него.

Подобно всякому владельцу библиотеки, Аврелиан чувствовал вину, что не знает ее всю

С облегчением, покорностью и ужасом он понял, что и сам – лишь призрак, снящийся другому.

Еще в то же время все ждали раскрытия главных тайн человечества: происхождения Библиотеки и времени.

Понимаешь ли ты, что Грехопадение — это неспособность осознать, что мы в Раю?

Годы не меняют нашей сути, если она у нас вообще есть…