I Need More

Но благодаря Дэвиду Боуи произошел перелом, мы покатались вместе, записали альбом «The Idiot». Он разъезжал по всему миру и работал в условиях гораздо большей жесткости и требовательности, чем я привык. И я как–то внутренне освободился, то есть не то чтобы я раньше был не свободен, но это было новое ощущение. Перестал зависеть от наркотиков, от необходимости впадать в спячку каждый раз, как только случается неприятность, от валиума и прочих снотворных. Учтите, мои слабости никуда не делись. Я не собираюсь тут публично в них ковыряться, но факт тот, что тогда я впервые смог преодолеть зависимость.
Однажды во Франции, в Шато Д'Эрувиль под Парижем мы играли в пинг–понг. Я никогда в жизни не умел играть в пинг–понг. Дэвид говорит: «Пошли сразимся». — «Да я не умею». Тем не менее мы сыграли, и в тот день у меня получилось. Я говорю: «Удивительно, я же никогда не умел в это играть, а тут получается». Он говорит: «Ну, Джим, дело, наверное, в том, что ты стал лучше к себе относиться». Очень деликатно сказал, обычно ведь никто не хочет показаться учителем, ментором — понятно, да? Очень деликатно это было сказано. Я подумал: какой хороший ответ. На третий раз я выиграл, и больше мы не играли. Я в самом деле быстро научился.

Присутствие электричества в больших дозах всегда сообщало мне невероятную уверенность и комфорт, особенно то, как огромная колонка с включенным в нее инструментом расталкивает воздух — именно это они делают, толкают воздух и толкают меня. Мне страшно нравились микрофоны, какие они красивые. И барабанный бит. Было такое чувство — надо валить, надо отсюда валить. Ненавижу эту жизнь! Все в ней ненавижу! Не хочу так жить. Это отвратительно. Я чужой среди этих людей, и единственное место, куда можно спрятаться — это музыка. Единственное убежище, правда.

Я видел, как живут родители моих одноклассников — весьма преуспевающие, — какая у них нецельная, ненастоящая жизнь. Эти сорокалетние люди, не лишенные привлекательных черт, привыкшие жить на широкую ногу, на самом деле света белого не видели.
Выдающихся личностей среди них не было. Всем своим видом они говорили: и ты можешь стать таким же, заскорузлым и толстым. Никаких серьезных разговоров не поддерживали. В них не было поэзии. Не было поэзии, волшебности не было. Они не были самими собой. Они существовали в мире собственности и власти.
Смешно — я вырос в вагончике, но отец настоял на том, чтобы я обучался, так сказать, по ту сторону границы, с детьми из обеспеченных семей.
На самом деле грустно. Я–то, знаете, хотел быть заколдованным и жить в волшебном лесу. А вокруг были все эти люди со своим идеалом: хороший район, хороший дом с подстриженной лужайкой, хорошая специальность, классно выглядящая жена, свой офис с кучей подчиненных и политический вес. Что–то, знаете, такое, что можно подсчитать. И детей, разумеется, чтобы их воспитывать.

Да, во времена Stooges со мной происходило много дурацкого. Как–то раз ночь напролет протрескались кокаином с нашим роуд–менеджером Джоном Адамсом. Забавный был парень. Наркоман, в общем–то. На самом деле тогда, в 1970–м, группа начала распадаться. Я жил на 26–м этаже, в комнате 26–G, в точности как размер иголки, которой мы пользовались. На 26–м этаже небоскреба, единственного на весь городок Анн Арбор, штат Мичиган. Вот там–то я и жил — пришлось. Я же певец, фронтмен, как тут не жить на самом верху. Нам бы всем жить на самом верху.