Цитаты из книги The Hours

"Красиво, правда?" - сказала она в то утро Ричарду. "Красота - шлюха, - ответил он. - Я предпочитаю деньги". 

это будет страсть из тех, что вспыхивают в ранней молодости, когда искренне кажется, будто любовь и всякие "идеи" - твое личное открытие, что-то, чего до тебя именно так никто никогда не переживал и не осознавал.

И все таки она любила этот мир именно потому,что он так груб и непреложен,и все остальные бедные и богатые,тоже его любят,хотя и не могут объяснить за что.Иначе почему мы так цепляемся за жизнь,как бы плохо нам ни было?Даже если нам еще хуже,чем Ричарду,даже если от нас почти ничего не осталось,даже если наши тела-сплошные гнойные язвы,даже если мы гадим под себя.Наверное, дело как раз в этой безпричинной любви.

Ты веришь в предзнаменования? Значит, по-твоему, с нами считаются? О нас думают? Бог ты мой, как бы это было здорово! Что ж, может быть.

Невнятный, занудный, въедливый Ричард, пытавшийся словами расщепить атом, останется, а другие, гораздо более модные сейчас имена поблекнут и забудутся.

По крайней мере, думает она, круг ее чтения – не какие-нибудь детективы или любовные романы. По крайней мере, она развивает свой интеллект.

Смерть и воскресение, думает Салли, всегда зачаровывают, и не важно кто тут оказывается главным действующим лицом: герой, злодей или шут.

Мы никогда не ссоримся. И правда. Иногда они препираются, дуются, но никогда не взрываются, не кричат и не плачут, не бьют посуду. Всегда казалось, что они просто пока не ссорятся; что они еще слишком мало знают друг друга, чтобы начинать широкомасштабные военные действия, что они провели лишь первые переговоры, что впереди лежат целые неисследованные континенты и они не могут позволить себе сорваться с цепи.

Конечно, если долго шуметь, постепенно соберется толпа - просто посмотреть, что происходит. Так люди устроены. Но если тебе нечего им предложить, то вскоре они разойдутся.

...головные боли, не похожие на то, что обычно именуется этими словами (впрочем, придумывать какие-то новые обозначения всегда казалось ей чересчур мелодраматичным)

глядя на Ванессиных детей, как смотрят в пруд: нырнуть - не нырнуть. Вот, думает она, вот настоящее свершение; вот что действительно останется после того, как причудливые эксперименты в прозе упакуют и упрячут подальше вместе со старыми фотографиями, бальными платьями и фарфоровыми тарелками с томными бабушкиными пейзажами.

Невероятно приятно на самом деле обнаружить, что ты не одинока в своих догадках.

Я тоже хочу несчастной любви. Хочу бродить по ночным улицам, под ветром и дождем, и чтобы никому не было до меня дела.

Я люблю тебя. Это звучит банально, да?

– Нет.

И всё-таки она любит этот мир именно потому, что он так груб и непреложен, и все остальные, бедные и богатые, тоже его любят, хотя и не могут объяснить, за что. Иначе почему мы так цепляемся за жизнь, как бы плохо нам ни было?

Лора Браун пытается выпасть из своей жизни. Нет, не совсем так, скорее, она пытается вернуться к себе, получив доступ в параллельный мир.

И все-таки есть какое-то особенное, счастливое чувство понимания (а это именно внезапное ясное понимание), что можно уйти из жизни. Есть странное утешение в осознании всего спектра возможностей, в бесстрашном и честном переборе всех вариантов. Она думает о невинной, сверхчувствительной Вирджинии Вулф, не справившейся с невыносимым бременем жизни и творчества; представляет, как она входит в воду с камнем в кармане пальто.

- Пирог с бараниной - это прекрасно, - отзывается Вирджиния, хотя ей с трудом удается оставаться в образе. В еде нет ничего плохого, напоминает она себе. Главное, не думать о разложениях и фекалиях, не думать об отражении в зеркале.

Фантастическая вещь - гены: тело живет, живет много лет, практически не меняясь, и вдруг как-то сразу - за год-два - капитулирует перед старостью.