2666

«Лучший роман на испанском языке», «Легендарный роман» — эта головоломка действительно мастерски написана, невероятное повествование и необычные персонажи делают книгу не казуальной. Даже сейчас, прочитав книгу с месяц назад до сих пор остаются приятные воспоминания, хоть и слушал ее в аудиокниге (а мало какие книги остаются в памяти, а если еще дальше, в сердце при прочтении книг в формате аудиокниг). Теперь она тесно ассоциируется с музыкальной мелодией Procession by gregorr. И переслушивая эту мелодию, я предаюсь воспоминаниям: картинки так и всплывают в голове — поиски Арчимбольди, путешествие в Мексику, трагичная история Амальфитано, расследование Фейта.

Этот кирпич было, на самом деле, сложно читать. Потому что по структуре он необычный — здесь и драма, детектив, в какой-то степени хоррор, любовный роман, триллер, приключения и еще многое. Конечно, для меня в первую очередь интересовала предпоследняя часть, четвертая, об убийствах в Санта-Терезе. Эта часть самая продолжительная и самая захватывающая, она не отпускает до последней страницы. В общем книга очень понравилась. Боланьо позволяет себе все: смешивать части вне хронологического порядка, отклоняться ради снов, видений и вставленных рассказов на любое количество страниц, пересказывать чужие стихи, вводить десятки персонажей, двигаясь по сюжету в любом направлении с любой скоростью или даже не двигаясь вообще.

Единственное, за что можно ругать именно эту книгу в русском издании, так это перевод, который сделан с английского языка — в оригинале же испанский язык —, выполненный Мариной Осиповой. И это очень хорошо видно, поскольку если прочитать какой-нибудь роман Маркеса, то можно заметить «испанскость» (если хотите, «латиноамериканскость») в тексте, у которого свой шарм — здесь же напрочь отсутствующий, разве что имена все еще напоминают, что испанский язык неким боком здесь замешан.

Роман «2666» Роберто Боланьо - это пять книг под одной обложкой. Все части романа очень непохожи между собой, ни по композиции, ни по стилистике, ни по теме, ни по тем более смыслу. 

Вообще со смыслом в книге очень непросто: если вы, как и я, начали читать роман, и ждете какого-то раскрытия идеи в каждой последующей части, объяснения происходящему, то не ждите, этого не будет. «2666» - роман в буквальном смысле очень атмосферный, и атмосфера эта мрачная, жестокая, пропитанная насилием. Зло повсюду и от него ничего не спасает, причем в каждой части оно проявляется по-разному. 

В части о литераторах, например, очень показателен эпизод с избиением пакистанского водителя такси. Казалось бы, насколько интеллектуалы, насквозь пропитанные гуманистическими идеями, должны быть далеки от насилия, но нет, даже их элитарность и оторванность от реальной жизни не спасает их внутреннего зла. 

Философа Амальфитано атмосфера в городе сводит постепенно с ума. Он сам как книга по геометрии, которую он повесил на веревочку, - держится едва-едва за окружающую его реальность, но шаг за шагом закрывается в своем разуме. 

Часть про Фейта - это взгляд снаружи на зло, происходящее в городе. Глазами Фейта Санта-Тереса представляется эдаким sin city, но события в городе никому неинтересны за его пределами. Но именно Фейта автор представляет таким лучом света в темном царстве (может быль потому что Фейт не заигрывает со злом, для него все, что происходит - свершившийся факт, документальная хроника), именно он, обычный человек, пытается спасти девушку, а не государство (как это показано в следующей части). 

Четвертая часть - самая морально тяжелая и в то же самое время самая сухая из всех. Просто почти 300 страниц об убийствах женщинах, где ничего не происходит. Зло торжествует, постоянно кто-то погибает, никто ничего не делает, дела открываются и закрываются, вроде кого-то поймали, но вроде бы и не того. Это повседневность, это текучка для бюрократической машины, так было, так есть и так будет. 

Ну и наконец пятая часть, посвященная самому писателю, Бенно фон Арчимбольди. Здесь мы видим, что зло не возникло в моменте, оно было всегда в истории, просто в разных формах. Добро показано точечно и живет не в повседневности, а в воспоминаниях (воспоминания Лотте, сестры Арчимбольди о брате, воспоминания Арчимбольди о сестре). От зла не укрыться ни сменив имя, ни меняя адреса, оно найдет тебя везде. 

Да простят меня все, кто плевался от объема романа, но лично мне не хватило еще одной 6й части, может быть с ложкой меда в этой бочке дегтя, может быть с какой-то конкретной ниточкой, связывающей «2666» с другими романами писателя (например, чтобы подробнее прояснить название романа).  Хотя я наверно много хочу от постмодернистской литературы и закончить роман так и надо было с открытым финалом. 

Реализм - мистицизм - трагизм.
Автор играет с нами, не раскрывая своих намерений, дразня, как целыми, казалось бы понятными повествованиями, так и намеками, которые могут быть истиной или игрой воображения.
Роман словно картина Джузеппе Арчимбольдо - сочетание очевидных и простых предметов (миски, овощи, фрукты, листья и цветы) создает или удивительный аллегоричный портрет или натюрморт. Как посмотреть на нее (картину) или как читать его (роман), вернее как относится к героям и их поступкам.
2666 не детектив и не мистика, и не набор независимых историй. Все взаимосвязано, к примеру: книга «Геометрический завет» истязаемая сухим ветром мексиканской пустыни и «сумасшедший» румынский математик, разделенные более полувековым временным промежутком и много тысячекилометровым расстоянием.
Наверное он про жизнь и ее подругу смерть (для меня ее здесь много, с отталкивающим реализмом, но сюжет есть сюжет).
2666 - это отличный, но сложный читательский опыт, с которым трудно поделиться. Каждый должен пережить это сам и остаться одиноким в своих ощущениях.
Достойный перевод, хороший литературный русский язык (отдельное удовольствие от романа), с очень маленьким количеством неточностей.

Потратив слишком много времени на эту книгу наверное надо как и многие другие сделать попытку оправдать это. Но не хочется этого делать. Не люблю читать про грязь вокруг, а современные писатели почему-то не могут найти ничего другого кроме физиологических выделений организма, которые и описывают в книгах. И чем больше, тем вроде значительнее становится книга. А здесь с каждой новой частью этого всё больше и больше. И в добавление нецензурные выражения. Как же без них, ведь только так могут разговаривать эти герои книги. В последнее время это оправдывается, тем как хорошо вписывается в контекст, это так уместно. Но противно, что снижается увы планка литературы.
Не буду описывать всю книгу с бессмысленными и повседневными метаниями героев, напишу только самое зацепившее.
Самая жуткая часть это про убийства. Если до этого была почти типичная латиноамериканская литература (а чем больше читаешь книг, тем больше замечается разница в странах и произведениях) с какой-то полумистической составляющей жизни, то в четвертой части началось перечисление жутких извращённых способах насилия. Вначале становится страшно от того, что девочки и женщины умирают в муках, а никому нет дела до них. Вот так чувствуешь беспомощность. Но чем дальше читаешь, тем всё больше и больше автор перечисляет зверства и упивается этим. И становится страшно от того, что он пишет и люди читают и называют эту книгу лучшим творением....
Скучающие люди, сидящие в уютных квартирах, читают об этих ужасах, которые наверное вызывают разные эмоции и закрывают книгу и забывают о прочитанном.
Сколько уже написано книг, но люди не меняются, они остаются такими же. И ничто не может изменить ситуацию, трагедии простых людей для тех у кого есть власть и деньги кажутся мелкими, незначительными и на них никто не обращает внимание.
И эту книгу дочитала только для игры, иначе бросила после нескольких страниц. И каждый раз пудивляюсь такому большому количеству такой негативной литературы. И очень жаль, что приходится есть кактусы....

В царских семьях всех членов с детства учили вести дневники. Хорошая привычка.
А вот Боланьо вести дневник не умеет. Так ещё и опубликовал его. Перед нами поток сознания чилийского автора. Пять частей дневника, пять кусков жизни, пять мыслительных экспериментов. Говорят, вторая часть это альтер-эго писателя, а по мне - так вся книга. В каждой части он прячет себя.

Я не такой уж знаток жизни Боланьо. Вообще почти ничего о нём не знаю, но даже поверхностное чтение википедичной биографии подсказывает: в своём пятякнижии Боланьо отразил собственные проблемы и вопросы, которые его тревожили, ну и биографию, конечно. Вот вам и зеркало эпохи.

Первая часть -о критиках. Да автор просто угорает над литературоведами, вот и всё: топчет их достоинство, заставляет страдать в поисках любви, смысла жизни и загадочного писателя. Но именно здесь мы узнаём и о любви автора к Барселоне и Каталонии (он же там жил).
Вторая -о беспомощном существе: то ли учителе- философе, то ли геометре… который всё время уходит мыслями куда-то. Всегда бежит как мысленно так и физически, никогда не борется (хотя попытка, кажется, была в трипе). Всё, что ему остаётся-вывесить книгу по геометрии на верёвку, чтобы научить мир, каким он должен быть: прописать его уравнениями, придать форму леммами и философией. Скажу честно, все мы иногда Амальфитано.
Вторая и третья части связаны очень крепко. Там не только пересекающиеся герои, но и тема отца и отцовства(да-да, бокс-важная деталь). И отлично читается любовь к Дэвиду Линчу, а финал второй части - чистая «лошадь в комнате» с русским налётом. Да и третья заканчивается по-линчевски.
Четвёртая часть - длинная и самая тревожная. Как мы понимаем, самая важная: там то, что Боланьо хотел подсветить для мира. «Оазис ужаса посреди пустыни скуки» — не зря вынесено в эпиграф. Это то, что волновало Боланьо, и что происходило буквально под боком. А ведь он ещё и отец девочки.
А в пятой (самой неинтересной для меня) мы узнаём, как троцкизм повлиял на Боланьо.

Конечно, это постмодернизм. Постмодернизмом вообще называют всё, что не вписывается ни в какие рамки. А Боланьо мастерски играет в это. Части нахлёстываются друг на друга, мысли повторяются, но каждый раз по-разному; при этом всё логично и одно складывается из другого. Порой мне казалось, что эта книга похожа на мои поиски в интернете: когда цепляешь одно за другим -начал с поиска синонима к «альтер-эго», а закончил ферментированным чесноком.
Забавно: Боланьо высмеивает нежелание читать длинные романы, а сам делит текст на мелкие куски, а предложения нет. Опять же название, это не только отсылка к какому-то кладбищу, но и к дьяволу. Много вопросов в книге, хватит не на одну бутылку коньяку.
Важны ли ответы? Да нет. Вы же не ищете ответы в старых фотоальбомах.
А я пойду читать «Шлюх-убийц», но это уже совсем другая история.

Роман "2666" окружен ореолом "великого последнего высказывания", "романа XXI века" и "литературного монумента". Но при внимательном чтении этот монумент оказывается конструкцией, где форма маскирует пустоту, а масштаб - отсутствие внутренней необходимости.

1. Псевдоглубина вместо смысла

"2666" называют чуть ли не философским романом о зле. Но он не про зло, не анализирует зло, а просто собирает его в кучу. Боланьо причины зла не копает, просто показывает много ужаса, думая, что это и есть глубина. Это не философия, а мрак кромешный. Зло бесконечно и бессмысленно - и так сотни страниц. В итоге, ничего нового неузнаешь и роман не ведет к его осмыслению.

2. Структура ради вида, а не для дела

Пять частей подаются как гениальная полифония. На практике это пять слабо связанных книг, объединённых не смыслом, а авторским упрямством не выбирать направление. Возможно все же нужно было их опубликовывать отдельно, как автор и завещал.

· Игра с критиками затянулась.

· Детектив вообще не детектив.

· История про Арчимбольди появляется в конце и уже ничего не спасает.

· Хроника убийств сбивает ритм и перестаешь сочувствовать.

3. Насилие ради насилия

Самая проблемная часть романа - перечисление убийств женщин. Защита этого приёма обычно звучит так: "Боланьо отказывается эстетизировать насилие". А получается, что жертвы все одинаковые, язык сухой, и смерть просто как статистика. Типа мораль, а на деле - людей не жалко. В итоге, перестаешь бояться - не потому что привык, а потому что все это обесценилось. Просто было отвратительно.

Если книга просто повторяет реальность как отчет, то зачем вообще нужно было писать?

4. Персонажи - функции, а не люди

Герои "2666" - это просто роли и профессии, а не люди. У них ничего внутри не происходит, они не меняются, нет внутренней динамики, не цепляет. Просто ходят туда-сюда по роману. Вроде только какие-то чувства зарождаються, а потом как в меме "А нет, ошиблась". Даже Арчимбольди - просто обещает, но ничего не показывает. В итоге, роман вроде и населен, но все какое-то мертвое.

5. Эмоций - ноль

ВЕЛИКИЕ романы, какими бы сложными они ни были, всегда имеют точку притяжения - боль, любовь, страх, конфликт, за который держится читатель. В "2666" такой точки нет.

Есть:

· интеллектуальная дистанция автор строит изсебя умного,

· демонстративное безразличие всем пофиг,

· холодный авторский взгляд автор смотрит на все свысока.

Роман опубликовали после смерти автора, и он не успел его доделать. Но это не есть хорошо, это плохо, ужасно, отвратительно. "2666" нужен был нормальный редактор: урезать, навести порядок, сделать понятнее. А вместо этого говорят, что недоделанность - это признак гения.

Книгу называют великой потому что: она большая, она мрачная, она неудобная, автор умер.

Но размер ≠ значимость, мрак ≠ глубина, трудность ≠ талант, смерть автора ≠ качество текста.

"2666" легко объявить шедевром, потому что сложно спорить: если тебе не понравилось, значит ты просто не дорос. Роман для "избранных", а не для всех.

И напоследок осмелюсь сравнить действительно шедевры с ЭТИМ:

1. У Достоевского - человек, а у Боланьо - пустота. Достоевский тоже писал про зло, но у него зло - это то, что ты чувствуешь внутри. Он задает вопросы, которые тебя всего пробирают. Боланьо просто показывает ужас, но ты ни о чем не задумываешься.

2. Толстого приводят в пример, так как "2666" тоже большой роман о мире. Но у Толстого размер - чтобы показать человека, а не чтобы задавить его. В "Войне и мире" куча героев, истории, философии, но каждый герой - живой. А в "2666" количество ничего не значит, мир не живет, а просто существует.

3. "2666" сравнивают с Кафкой из-за зла и абсурда. Но у Кафки абсурд давит на героя, ломает его изнутри. Абсурд - это трагедия. А у Боланьо абсурд - просто декорация. Герои почти не реагируют, не страдают.

4. У моего любимого Маркеса: жестокость и любовь рядом, смерть - часть жизни, даже в кошмаре есть что-то теплое. А у Боланьо - холод, отстраненность, никаких эмоций.

Хорошие романы: задают вопросы и не отпускают, живут внутри тебя, ты сочувствуешь героям. "2666" держит дистанцию, давит размером, не доверяет чувствам, прячется за словами я просто показываю.

Хорошие авторы рискуют собой: своими героями,своей болью, своим взглядом.

Боланьо рискует читателем - и проигрывает.

Как же я намучилась с этим романом!

Книга выделяется своей оригинальностью, хотя сюжет больше похож на бессмысленные описания отрывков жизни разных людей, через кого-то или что-то связанных между собой. Описываемые события происходят на большинстве континентов планете - герои успевают побывать в Европе, СССР, Мексике, США, если учесть еще и предшествующий роман Боланьо

, то еще и в Африке, Израиле, однако, люди в столь отдаленных местах не так уж сильно и отличаются друг от друга.

Если рассматривать две книги как единое произведение, то получается набор разрозненных историй, лишь перекликающихся между собой. Ощущение, что смотришь телек, переключаешь каналы и натыкаешься то на интервью не особо известных писателей, то на двухсерийный фильм об амбициозном подростке, мечтающем о признании, то на любовную драму литературоведов, то на хронику убийств женщин, изложенных сухо, отстранённо, то на биографию знаменитого писателя. Местами мне было тяжело читать, потому что истории ни к чему не ведут, никак не завершаются, а просто рассказываются, цепляясь друг за друга.

В 2666 циклическая композиция - из пятой части следует первая - а значит произведение создает замкнутый круг. Возможно, в этом есть какая-то гениальная задумка автора, но мы уже никогда об этом не узнаем.

Если интересно послушать про альтер эго Боланьо в его романах в забавном исполнении, то очень советую лекцию аргентинского литературоведа Дамьяна Боги о Боланьо

Итоговое мнение: прочитала что-то по-латиноамерикански необычное, но не могу сказать, что сильно впечатлилась, скорее осталась довольна тем, что преодолела так много страниц и погрузилась в непривычную атмосферу, узнав о другой литературной традиции.

Видит бог, эту книгу я читала не по собственной воле. Злой рок, случайность. Коснувшись обложки, я почувствовала мощный удар в спину. В книгу меня втолкнули. Не дали вытереть кровь, капающую из разбитого носа, и не позволили спросить «зачем». Просто оставили стоять в бесконечном ночном коридоре, под лампой, которая светит ровно настолько, чтобы не привыкнуть к темноте, но и не видеть выхода. Как в тюремной камере. Воздух здесь спертый, тяжелый, как в комнате, где слишком долго не открывали окна. И сам текст, кажется, им дышит — выдыхает и разливает вокруг себя усталость, раздражение, глухую, липкую ненависть ко всему живому. Без истерики. Спокойно, методично, почти педантично. Как маньяк.

Меня здесь не ждали. Мне не предлагали историю. Никакого приглашения — только холодное присутствие. С первых же страниц я поняла: автор не хочет рассказывать. Он хочет фиксировать, записывать, каталогизировать. Как патологоанатом, который давно перестал видеть человека, а видит только материал, очередной пункт в бесконечном протоколе. Этот мир не враждебен, он безразличен. И это безразличие давит сильнее любого крика, оно выматывает и истощает. Тебя не бьют, тебя заставляют долго стоять и смотреть, как кто-то методично доказывает: ничего не имеет значения.

Ужаса в привычном смысле я не почувствовала. Не было ни пиков, ни катарсиса. Только вязкая, тягучая монотонность. Как если бы меня заставили слушать бесконечный отчет о катастрофе, где каждое слово произносят одним и тем же ровным механическим голосом без намека на сочувствие. И я очень быстро поняла: это не книга, которую нужно понять. Ее нужно пережить как болезнь. Как длительное истощение. Как состояние, после которого будешь восстанавливаться, как после жуткой попойки.

Здесь чувство, что я хожу по кругу, а кто-то стоит в центре и молча смотрит, как я снова и снова натыкаюсь на одну и ту же стену. В этом взгляде нет ни злорадства, ни жалости, только холодное подтверждение: «Да. Именно так. И дальше будет так же». Эта книга — вход в состояние хронической усталости от людей, слов, надежд, от самой попытки что-то объяснить. В конечном счете от самой себя.

Книгу назвали великим романом о зле, о ХХ веке, о пустоте. Говорят с оговорками: «Это сложно, это не для всех». Как будто сама сложность — уже доказательство ценности. Словно объем и мрак автоматически означают глубину. Но чем дольше я находилась внутри, тем отчетливее чувствовала: шум вокруг «2666» живет отдельно от текста. Репутация книги — это просто обертка, которую все приняли, не задавая вопросов. Ее обсуждают как символ своей выносливости. «Я осилил». Ценят за сам факт прохождения, а не за путь.

Если отбросить этот ореол «последней великой книги», остается очень странный, перегруженный, монотонный текст. Он не вступает в диалог, а навязывает свое присутствие. Не предлагает взгляд — заставляет смотреть туда, куда автор указывает. Долго и без комментариев. Ее называют честной. Но честность без ответственности — это не добродетель, а просто позиция. Удобная позиция: ты либо принимаешь правила, либо сдаешься. А твое отступление сочтут слабостью, а не проблемой книги.

Боланьо ощущается как нерв, как сознание, просочившееся сквозь. По тексту выходит: тип с хронической депрессией, болезненной подозрительностью к миру и странным, глухим удовольствием заставляет других страдать рядом с собой. Он методично фиксирует, с почти научной педантичностью выстраивает мир-свалку, где люди — всего лишь раздражающие обломки. Его ненависть просачивается в каждый абзац, в каждое описание улицы, в каждую деталь. Кажется, он ненавидит даже сам текст, который пишет, но не может остановиться. Потому что этот текст — единственная форма его катарсиса, и приходит она только через фиксацию боли.

Мир «2666» — это коридор, который давит со всех сторон в Санта-Тересе. Убийства женщин здесь не сюжет, не интрига. Они фон, воздух, постоянное, неотвязное ощущение, что зло повсюду и его никто не остановит. Мрачность не для атмосферы, а системная, методичная депрессия, в которую погружаешься с головой. И в этом хаосе я перестала быть читательницей. Я стал жертвой текста. Мир книги — это сама боль, сконцентрированная в словах, без спасения и логики. Он сжирает внимание и силы, пока ты пытаешься уследить за исчезающими писателями, серией убийств, академической рутиной.

Персонажи не живут. Они передвигаются по лабиринту, построенному для них без карты. Они ищут не правду или смысл, а хоть какую-то точку опоры. И не находят. Их поиски, их одержимость — лишь способ заполнить внутреннюю пустоту. Они тени на стене. И Боланьо, кажется, получает странное, холодное удовольствие, глядя, как они тихо растворяются в этом бессмысленном хаосе. Читать — значит, погружаться в сознание автора, в его травмированное, шизофреничное восприятие. Длинные, витиеватые предложения, в которых тонешь. Хаотичные перескоки между континентами и сюжетами, разрушающие всякую логику. Мелочи, которые становятся психологической пыткой. Запах трупа. Трещина на стене. Название улицы. Все работает на одну цель — передать ощущение безысходности.

Иногда он переходит в стиль холодной документации. Описывает убийства с точностью метролога, без единой эмоции. И от этой отстраненности становится еще жутче. Ты видишь ужас, но не можешь его «потрогать». Он существует только как факт, как запись в протоколе. Язык здесь — инструмент ужаса. Он давит и не дает расслабиться. Постоянно напоминает: жизнь бессмысленна, зло постоянно, смерть рядом, надежда — иллюзия. Чтение превращается в активное психологическое испытание. Ты либо погружаешься полностью, либо вылетаешь с ощущением полной опустошенности.

В «2666» нет традиционных опор. Любовь, дружба, радость — редкие, хрупкие проблески, которые гаснут, едва появившись. Тебя лишают всего, что могло бы стать точкой отсчета, и заставляют смотреть. Если бы эта книга была человеком, это был бы одержимый псих, который держит тебя на коротком поводке и смотрит, как ты медленно сходишь с ума. Ее минусы — не ошибки, а сознательное оружие: хаотичная структура, которая ломает мозг; перегруженность деталями, что физически утомляет; холодное, монотонное насилие, которое становится фоном и не отпускает; персонажи-призраки, в которых невозможно поверить; бесконечные, бессмысленные отступления, которые усиливают ощущение ловушки.

Это чистой воды эксперимент над психикой читателя. И да, иногда в этом есть своя извращенная гениальность. В умении сделать ужас бытовым и привычным. В титаническом размахе этой депрессивной вселенной. В смелости сломать все рамки и не дать ни капли утешения. Но когда я закрыла последнюю страницу, я не почувствовала ничего, кроме глухой, выматывающей пустоты. Как будто меня заставили долго смотреть в черную, неподвижную воду, и не для того чтобы я что-то увидела, а просто для того, чтобы я поняла, что там ничего нет.

Книга травмирует, отнимает время и силы, не предлагая взамен ничего, кроме тяжелого, давящего ощущения бессмысленности. Моя оценка — не литературная. Это оценка рыданию человека, бьющего кулаками в дверь тюремной камеры.

1/10. Не читать ни в коем случае.

Если бы меня попросили описать своё чтение Боланьо только звуками — это было бы «пу пу пууу».
Не то чтобы я сильно обделенная словарным запасом, но тут мне как-то очень сложно сформулировать свои мысли.

Роман не вызвал ничего. Просто пусто и капля раздражения.
Это не моя книга, не мои истории, не мой стиль изложения. Если бы не игра, я бы завершила после первой части, когда литературоведы, наконец-то, определились, кто будет даму танцевать.
Точнее, выбрала дама. Но не суть.

Мы бы спокойно расстались, и пошли бы каждый своей дорогой. Но, увы. Надо было дочитывать, и это тоже сыграло свою роль в том, как книга воспринималась.

Если более предметно.
Роман состоит из 5 частей, которые подразумевались как самостоятельные книги, связанные очень тонкой нитью между собой.
Настолько тонкой, что без стакана не всегда разберешься.

Автор хотел таким образом обеспечить потомков после смерти, расписал план, как и когда что нужно публиковать, чтобы получать ассигнации для поддержания хорошего уровня жизни после его ухода.

Но потомки решили иначе. Прочитав эти части, черновики и всякое сопутствующее поняли, что роман должен издаваться единой кирпичиной и никак иначе.

Почему? Да бог его знает.
Возможно, с целью, чтобы купили всё и сразу. Сужу исключительно по себе: я бы после первой части за второй не побежала бы.
Но я тут очень субъективна в своём ворчании, вы не забывайте.

Все 5 частей посвящены разным людям, проблемам, локациям. От литературоведов, мотающихся по Европе в любовном угаре, отправляемся в жаркий Мексиканский городок, где философа бросила экстравагантная жена, а читателя будто сажают в его черепную коробку, чтобы следить за всем, что он думает на фоне взросления дочери, личной драмы и социальных волнений.

Социуму есть о чем волноваться: умирают женщины, умирают насильственной смертью — всем очень страшно, никто ничего сделать не может.
Эта история проходит фоном через несколько частей, полностью расскрываясь в отдельной главе, где максимальное сосредоточение «крови-кишок и трешачины».

При том, что я любитель триллеров, детективов, трукрайма и покопаться в голове маньяка мне за милу душу, я уже настолько была задолбана предыдущими частями, что летопись убийств в Санта-Тереса (он же Сьюдад-Хуарес, прототип из реальной жизни) не вызвала буквально ни-че-го.

Ни любви, ни тоски, ни жалости, как говорится. Только очередное «почему» из 2666.

Размышления о Второй мировой шли уже просто фоном где-то, потому что сосредоточиться я уже не могла. И не хотела, если честно. Я хотела просто дойти до финала и больше не вспоминать о романе, если это возможно.

В одной статье о книге я читала, что у автора была идея впустить хаос насилия, красоты и абсурда. Ну, наверное, у него получилось.
Я чувствую себя изнас... потрëпанной этой книгой.

Можно долго восхищаться, как автор вложил в роман буквально всё: и литературу, и философию, и чувственность, и любовные перипетии, и хронику убийств, чтобы помнили о жертвах, вопросы добра и зла зла в абсолюте и мелочах...
Но я не буду.

Это какой-то дикий суп-компот. Вроде по отдельности блюда неплохи, а всё вместе употребляется без удовольствия.

Я заполнена этой книгой до краёв. Заполнена всем - мыслями, загадками, эмоциями (в диапазоне от восторга до ужаса), желанием тут же кинуться читать что-то еще у Роберто Боланьо и одновременно нежеланием читать вообще что-либо ещё когда-либо ещё. Потому что, зачем? Когда есть вот такой роман(ище), невыносимый, жуткий, вобравший в себя почти всё, что только можно. Я не знаю, как передать это ощущение. Но вот я больше всего на свете люблю многообразие, и эта книга подарила мне его в полной и абсолютной мере. Нет, понятно, сейчас во мне говорят эмоции, и, конечно, пройдет какое-то время и я снова стану искать чего-то нового, так как просто не могу без этого. Но сейчас я чувствую удовлетворенность и наполненность примерно на сто процентов.

Роман о жизни и смерти, о сумасшествии, о творчестве, о пути, о всех видах порока и насилия, о гнусности и величии человека, об истории большой и истории маленькой, о науке и исследованиях, о любви, о тьме и черных глубинах человеческой души, о связности всего со всем, о диких переплетениях судьбы, о том, что дёрнув за ниточку в заснеженной Якутии в 1920-х, ты услышишь отзвук колокольчика в Мексике в начале 21 века.

Роман о мраке, нашедшем путь в этот мир через небольшую прореху мироздания в районе небольшого городка Санта-Тереса в пустыне на границе Мексики и США. Роман, который то повергает тебя в гнетущую депрессию и липкое оцепенение, то дарит свет и ощущение полноты жизни. Роман, который одновременно полон глубины и недоговорённости, который ставит вопросы и не дает ответы, по касательной успевает сказать обо всем на свете, задеть все струны. Это книга, которая, я уверена, будет звучать во мне ещё очень долго.

А еще отдельная благодарность оформителю обложки русскоязычного издания, крайне удачный выбор. Я, когда читала четвёртую часть романа (самую невыносимую), в какой-то момент подумала, что для обложки лучше подошло бы одно из масштабных апокалиптических полотен Босха. Но теперь думаю, что Гюстав Моро тут абсолютно к месту.