Сумерки человечества: Лирика немецкого экспрессионизма

Георг Гейм
За ресницами длинными

За ресницами длинными –
Темные воды глаз.
Дай мне нырнуть туда,
Дай мне пойти ко дну.

Шахтер спускается -
Светит печальный свет -
Туда, где сквозит руда
В темной стене теней.

Взгляни, спускаюсь,
Ища забвенья
От ада и смрада дня, -
В темное лоно.

Поле пшеницы
Делает ветер пьяным,
Но прорастает сорняк
И в синеву небес.

Руку мне дай,
Прорастем друг в друга,
Каждого ветра добычей,
Птичьей летучей парой,

Летом услышим
Грохот грозы органный,
Осенью в синих
Будем купаться днях.

Встанем порою
Над темной водой колодца,
Станем следить тишину:
Нашу искать любовь.

Или уйдем
Из тени златых лесов
Навстречу заре вечерней,
Озарившей твое чело.

Печаль небожителей,
Не надо о вечном счастье.
Кувшин поднеси ко рту,
Темного сна испей.

Когда-нибудь до конца
Дойди, где в янтарных пятнах
Море пустилось в путь
К гавани сентября.

В доме цветов уснуть,
Разделить их жажду.
Пусть, по склонам скользя,
Ветер поет и дрожит.

Но на плечо тебе
Из бесконечной лазури
С тополя пал уже
Бурый осклизлый лист.

Демоны городов

Они бредут по городам ночным,
Давя их чёрной, грузною стопой.
И сажа, пыль, туман и сизый дым
Висят моряцкой грязной бородой.

Качаются их тени. Океан
Людских домишек покрывает тьма,
Ползут по мостовой, как злой туман,
Скользят, ощупывая все дома.

Ногами гасят площадей огни,
Стоят, спиной на башни опершись,
Там хлещет дождь, где высятся они,
И к небу бури вой взлетает ввысь.

Вокруг их ног запутался мотив,
Людского моря погребальный стон —
Великой песни смерти воплотив
Пронзительный, глухой и звонкий тон.

Вдоль берега реки они бредут,
Как чёрная змея, она течёт,
И пятна фонарей по ней плывут
К гнетущим, мрачным небесам вперёд.

А дальше, перегородив мосты,
Они теснят толпящийся народ,
Как будто козлоногие скоты,
Что разгребают ил и грязь болот.

Один встаёт, и над луны венцом
Навешивает чёрное сукно,
И ночь тяжёлая литым свинцом
Дома вжимает в темноту, на дно.

И крыши городов хрустят, трещат,
Огонь взвивает вверх из черноты,
Усевшись наверху, они вопят,
Как бешеные, дикие коты.

Окно открыто в келье полутёмной,
Там роды, женщина вопит от мук,
И на подушках вверх — живот огромный,
И бесы длинные стоят вокруг.

Она дрожит, цепляясь за постель,
Качается от крика всё кругом,
Вот чрево разверзает рану — щель,
И лоно рвётся надвое плодом.

А бесы тянут вверх жирафьи шеи
И на новорождённого глядят,
Мать поднимает плод и цепенеет,
Пред нею — безголовое дитя.

Но демоны огромны, в небеса
Растут, их рвут ударами рогов,
Огонь вокруг копыт, горят леса,
Дрожит земля, гром в лоне городов.

Розовый пасхальный перезвон в могильном
сплетении ночи
И серебряные голоса звезд
Изгоняют черное безумие из головы спящего.

О, как тихо спуститься к голубой реке,
Думая о забытом, ибо в зеленых ветках
О своей гибели непостижимо кричит синица.

Или, идя вдоль разрушенной городской стены,
Цеплялся за костлявую руку старца,
Который нес розовое дитя и кутался в черный плащ.
В тени орешника появлялся дух зла.

На ощупь зеленые ступени лета. О, как тихо
Сад исчезал в коричневой тишине осени,
Печаль и благоухание старой бузины,
Ибо в тени Себастьяна умер серебряный голос ангела.