Времена

Даже дети не могли не замечать… возраставшей тревоги матери, которая, тактично играя роль приветливой хозяйки, всегда после пиршества впадала в мрачную задумчивость, а иногда и плакала, видя, как ее любимый Ванечка, не особенно выносливый на спиртное, блюет ветчиной в медный таз и пластом лежит с головной болью на постели, стеная и клянясь, что это было «в последний раз». Дети даже выдумали сатирическую формулу, гласившую: «Мама ‒ гордая дворянка, папа ‒ русский хлебосол», ‒ формулу, над которой сам Иван Антоныч искренне смеялся в порывах самокритики. Но как он ни клялся о «последнем разе», последний раз всегда оказывался только предпоследним по отношению к своему последующему.

Русские «авось», «небось», «как-нибудь» на той высоте культурного развития, на котором стоял Иван Антоныч, превращались в «неудобно». Ему «неудобно» было сделать выговор провинившемуся подчиненному. Ему «неудобно» было обрезать наглеца; «неудобно» было не пройти на какую-либо выпивку , на которую его звали; «неудобно» было не выпить энную рюмку водки или не принять участия в карточной игре; «неудобно» было отказать в приеме гостей, если они к нему напрашивались. Словом, «неудобно» превратилось для него в категоричный императив поведения в довольно широкой сфере жизни, и эта сфера имела тенденцию все расти и расти.

Он было уже готовился покончить счеты с жизнью, не раз, поглаживая холодное дуло револьвера, прикладывался к нему губами и, безусловно, отошел бы в небытие, если бы так же неожиданно не нашел другого выхода: он женился. Женился на очень богатой и аристократической даме, из тех, про которых говорят, что они "сохранили следы былой красоты", а по сути дела, женился на деньгах. Совесть его почти не мучила: не заплатить в срок карточного долга своему собутыльнику — это было высшим преступлением, продать себя, свое тело за деньги, если та продажа освящена святою церковью и налицо есть брачное свидетельство, предосудительным не считалось. "Ну и дура", — говорили одни. "Ну и молодец", — говорили другие...