Цитаты из книги Репетиции

Страшное дело — отказ от прошлого: на всей или почти всей жизни ставится крест, то, что было в ней, объявляется злом, неправдой и отсекается, жизнь человека рвется по-живому, и выйти из этого здоровым невозможно. Восторг обретенной правды хоть и может подавить, дать забыть прошлое, все же сзади — пустота, провал, и еще: в этом рождении не из материнской утробы, а из идеи — все искусственное и ненатуральное, и мир, который создают в себе и вокруг себя люди, переписавшие свою жизнь, сумевшие очиститься и родиться снова, — такой же искусственный. Этот мир отлично приспособлен к переделкам, его просто конструировать, он мобилен, но другие люди, люди, не умеющие легко отказаться от того, что было в их жизни раньше, в него никак не вписываются; он быстр, и они не успевают за ним.

В раю человек познает добро и зло, познает слишком рано, ещё ребёнком, познает тогда, когда душа его ещё не была воспитана. Первое зло, которое сделает человек, — нарушит запрет Господа, потом бежит и скрывается от Него, — это зло несмышлёного ребёнка, но дальше, появившись в мире, зло начинает порождать зло, оно множится и растёт, и человек, душа которого была плохо научена отличать добро от зла, в неведенье только помогает ему. Мы боремся со злом и думаем, что, если оно против нас и мы с ним боремся, мы — добро, но это не так. Тот, другой, тоже считает, что он добро и, борясь с нами, он борется со злом; в этой борьбе сходятся два зла и рождается новое зло. Мы не понимаем или забываем, что добро — это нечто совсем другое, что добро — тогда, когда кто и откуда на него ни смотрит, всегда видит добро.

Никон знал, что все православные церкви должны быть соединены и, главное, соединены русские, греки и малороссы, и в том, как славят они Бога, не должно быть никакого отличия, иначе, когда настанет срок, не признают они друг друга за своих, и Господь их не признает. И второе: чтобы Христос снова пришел на землю и спас людей, он, Никон, должен построить на Руси храм точно такой, как Иерусалимский храм Воскресения Господня и, следовательно, завершить многовековое перенесение Святых мест, имен, реалий, святой истории на русскую почву, окончить превращение Руси в Святую Землю.

Проводя параллель между историей человеческого рода и историей России, Суворин думал, что главную роль в становлении русского государства сыграл именно большой мир — для него оно и строилось, под него подгонялось; из тех, кто его делал, мало кто думал о земле, части России здесь и там были разительно непохожими. Тут было еще детство, все было младенческое и грудное, но ребенок был нелюбим, презираем, его стыдились, учили одной палкой, и народ, который вырос, был как гадкий утенок, знающий, что придет время и он превратится в лебедя, ждущий и живущий только этим. Это несоответствие и тогда, и дальше рождало серьезные проблемы и комплексы, развитие народа не было равномерным: в большом мире оно опережало всех или почти всех — на земле было замедленным и ущербным.

Русское государство Суворин считал созданным, изначально и намеренно создаваемым не медленно и тяжело растущими хозяйственными связями, всем тем, что называется прозой жизни, а идеями, пониманием своего места и своей территории в их мире, пониманием своей судьбы, своего предназначения и отличия от судьбы прочих. Это отличие соединяло, скрепляло, сплачивало живших здесь и, наконец, свело их в народ. Если бы не оно, не было бы и России. Истоки его были совсем слабыми, рождено оно было, кажется, все более и более глубоким одиночеством — рядом или никого не было, или были чужие: язычники, магометане, — русские были брошены и забыты единоверцами, окружены врагами и думали, что остались последними. То, что они одни и последние, очень рано сделалось центром русской философии, очень рано было осознано властью, да и самим народом как главная опора и фундамент государства.

Кроме конкретной истории раскола, Суворина очень занимало то, как эволюционирует идея под влиянием внешней жизни, но особенно внутренних мотивов, самый механизм ее изменений. Путь, который прошли старообрядцы за полтора века от неукоснительной защиты всего и вся в старой вере до хлыстовства, а было немало и другого, требовал понимания. Старообрядческих толков и направлений были десятки и сотни, нередко соседние деревни веровали по-разному; такая поразительная изменчивость и главное, что все пошло от одного очень четкого и определенного корня и часто не испытывало почти никакого стороннего влияния, лишь своя собственная внутренняя работа в почти лабораторно стерильных условиях — деревни среди болот и глухой тайги; множественность вер и направлений, мутации, частые, как у любимых генетиками дрозофил — и это при том, что никто не хотел ничего нового, наоборот, цель — донести, сохранить в первоначальной святости, чистоте, и, следовательно, перемены — отнюдь не ради перемен.

Сертан потом много думал, почему они соглашались столь легко? Тут было три ответа: фатализм — чему быть, того не миновать, — застарелая привычка к бедам и несчастьям, — это было первое, что пришло ему в голову; забитость и рабский дух, природный страх перед начальством, который был даже сильнее, чем боязнь лишиться вечного блаженства, жизнь была так безнадежна и беспросветна, что успела уйти и вера, и надежда, — это была его вторая мысль, которая легко соединялась с уже, в сущности, старым впечатлением Сертана, что русские вообще мало религиозны, а если и религиозны, то внешне, поверхностно; пожалуй, и в вечное спасение они не верят, принимают его за добрую сказку, и лишь позже он стал думать, вернее, склоняться к тому, что здесь другое: они считали, что весь мир, все то, что есть, должно скорей, как можно скорей кончиться, чего бы это от них самих ни потребовало, то был чистейшей воды альтруизм, но он смягчался убеждением, что на земле у каждого человека есть своя четко очерченная миссия, — в них жил не фатализм, а понимание, что иное устройство невозможно, один Господь способен определить и рассчитать пути и стремления людей — иначе хаос и смута, а так они — часть пускай и несовершенного, но миропорядка, упор делался именно на то, что часть порядка, а любой порядок лучше, чем смута, — это они знали точно и давно.